Травма боли глубинного одиночества, отвержения и ненужности

Краткая аннотация

Документ представляет собой последовательное исследование структуры перевёрнутого восприятия, в основе которого лежит базовая идея о боли как фундаменте существования. Через систему уровней прослеживается, как вера в наличие постоянного источника боли запускает цикл отказа от восприятия, интеллекта, сознания, реальности и, в пределе, от самого себя, постепенно смещая переживание из психологической плоскости в телесную.
Ключевым выводом является различие между самой болью и решением о её существовании: боль не рассматривается как объективная сущность, а как результат непрерывного воспроизводства программ, верований и защитных механизмов. Документ фиксирует, что любые попытки «решать проблему» внутри пространства, где она уже реализуется, лишь поддерживают структуру, тогда как реальное изменение возможно только через рассоздание самого пространства и возврат к уровню принятия исходного решения.

2021_08_28

Приказываю себе найти и проявить, в каком состоянии я сейчас нахожусь.

Я нахожусь в состоянии острой нужды в тепле, в состоянии, сформированном многолетней изоляцией от нормальности, от живого человеческого пространства, где люди разговаривают друг с другом, где звучит базар, где есть шум жизни, а не гробовая тишина, в которой ты оказываешься один на один с собой. Я особенно отчётливо ощущаю это каждый раз, когда выезжаю куда-то и сталкиваюсь с живым движением, и на этом фоне ещё яснее вижу, что сейчас нахожусь именно в тишине.

Это пространство подавления собственной нужды, в котором ты стараешься не чувствовать боль этой нужды, потому что иначе она становится невыносимой. Всё это время ты именно это и делаешь: подавляешь. С одной стороны, ты ждёшь её удовлетворения, а с другой — одновременно подавляешь ещё и саму возможность признать эту нужду. При этом внутри есть устойчивая уверенность, что эта боль может быть устранена только кем-то другим, что сама себе ты помочь не можешь. Ты можешь отрицать это на уровне слов, но на уровне действий ты именно так и поступаешь.
Ты мечешься между местами, между Генуей и Одессой, потому что на глубинном уровне ожидаешь, что именно пространство, город, люди могут сделать для тебя то, что ты сама будто бы не способна произвести. И при этом всё это проживается одинаково, потому что механизм остаётся тем же самым. Ты впускаешь в свою жизнь людей, которые приносят тебе всё больше боли и неприятностей, удерживаясь за них лишь одной надеждой — что именно они смогут заткнуть эту дыру внутри, дать тебе то, чего, как тебе кажется, у тебя самой нет. Ради этого ты готова терпеть всё остальное, любые неудобства и разрушения, лишь бы сохранить иллюзию возможности закрыть именно эту боль.
Сначала может казаться, что это про ненужность и дисгармонию, про выпадение из фона, в котором ты хочешь находиться, но здесь проявляется нечто иное. Здесь чётко и ясно проступает боль отсутствия тепла, по сути — отсутствия любви, хотя и это слово здесь не совсем точное. Речь не столько о нужности, сколько о душевной теплоте, о симпатии, об интересе, которые ощущаются как сквозная дыра. Эта дыра не чувствуется ни по отношению к себе, ни по отношению к другим, и всё, что в неё попадает, тут же проваливается и исчезает, потому что ты не можешь сама это произвести.
Ты не умеешь порождать это тепло по отношению к другим людям, не чувствуешь естественной симпатии и интереса, и поэтому это подменяется компенсациями: заботой, взятием на себя лишней ответственности, особенно за других, и скрытым внутренним расчётом, что тебе ответят тем же самым. Но ответ ожидается не в виде заботы, а в виде того самого тепла, которое, как тебе кажется, ты не способна создать сама, и которое будто бы может прийти только извне.
Именно с этим ты ехала в Геную — как губка, чтобы напитаться этим теплом, и ты сама так это формулировала. Но всё это снова проваливается в ту же самую дыру, потому что дыра остаётся дырой: она засасывает всё и тут же выбрасывает это наружу, в обратную сторону. По своей программной причине это пространство, в котором человек бесконечно зацикливается на процессах достижения, получая краткий эффект только в момент получения, после чего всё мгновенно обрывается, и боль возвращается с прежней силой.
Сейчас у меня возникает ощущение, что я подхожу вплотную к называнию этого состояния, но всё ещё боюсь его до конца обозначить. Это похоже на ситуацию, когда люди в деменции описывают предмет, который они ищут, подробно перечисляют его признаки — что у него есть ножки, что за ним едят, как он выглядит, — но не могут назвать его словом. У меня возникает схожее ощущение: я вижу это пространство, понимаю его, нахожусь в нём, но всё ещё не называю напрямую. И это не деменция — это боль, которая уже давно закрывает возможность прямого называния и удерживает меня в этом состоянии.

Уровень 1
Засасывать, сосать, вбирать. Я сейчас отчётливо вижу образ младенца, который с жадностью сосёт молоко, стремясь вобрать в себя всё возможное, засосать до предела, до переполнения, до состояния, когда уже невозможно удержать внутри. Это голод. Голод как базовое, первичное состояние.
Я вижу это так, будто передо мной верблюд, который должен напиться воды перед переходом через пустыню. Состояние такое, словно мне всего несколько недель, и мне необходимо напиться и наесться до одурения, потому что впереди неизвестно сколько времени будет голод. Это не просто голод — это голод на фоне неизвестности: неизвестно, когда покормят, неизвестно, когда дадут тепло, когда возьмут на руки.
Мне кажется, я нашла это место. Это начало. Пусто. Холодно. Одиночество. Страх. Глубинное чувство потерянности, будто что-то утрачено, но невозможно назвать, что именно.
Я думаю, что здесь я отказываюсь воспринимать и осознавать свои эмоции. Я избегаю. Я сейчас кручусь, уворачиваюсь, не знаю, как подойти, ищу какую-то картинку, чтобы не назвать своими именами то, что я вижу, что чувствую, где я нахожусь. Это уход не просто от эмоций, а от самого восприятия.
Я кручусь, увёртываюсь, потому что очень больно. Я ищу что-то, любые движения, любые направления, какие-то «туда-сюда», лишь бы не оставаться здесь. Меня словно носят из стороны в сторону: то туда, то сюда, и внутри звучит одно — не хочу, просто не хочу, и всё. Я начинаю себе что-то надумывать, ментализировать, уходить в абстрактные ментальные поля и огороды, в красивые слова, в псевдовыводы, лишь бы не подходить ближе и вообще не углубляться.
Всё происходит очень поверхностно, я иду по поверхности, как акула, которая движется, но не ныряет. Я пытаюсь описать это состояние и задаю себе вопрос: что я чувствую при всём этом? Я чувствую очень сильный внутренний запрет. Почти ужас при попытке зайти чуть глубже и посмотреть.
Это именно ужас. Я описываю это через образы акулы, океана, глубины, потому что я боюсь глубины, боюсь воды, хотя умею плавать. Есть ощущение, что если я нырну, то не вернусь, что если я посмотрю туда, назад пути не будет. Это жёсткий запрет видеть. Запрет видеть то, что я сама себе запрещаю видеть, запугивая себя: не ходи, не смотри, ни в коем случае.
Я бы сказала, что здесь действует запрет. Но если смотреть честно, то за этим запретом нет ничего, кроме боли. Вообще ничего нет. Это начало из боли. Нет чувств, нет эмоций — ничего, кроме боли. Здесь ещё ничего нет. Это точка конца и начала цикла одновременно. Здесь нет отказа воспринимать — здесь, наоборот, при углублении воспринимается боль в максимальной концентрации. Всё пространство заполнено болью. Это не отказ от восприятия, это отказ заходить в это пространство.
Сначала появляются красивые картинки — младенец, грудь, тепло, — но если идти глубже, то там сплошная боль. Поэтому хочется обходить, ходить по поверхности, где ещё неощутимо, где ещё нет структур. Потому что глубже нет ничего, что можно описать, нет никаких структур — есть только погружение в источник боли.
Это как ныряние: чем глубже, тем больше остаётся только боль. Мой процесс в этой точке — это по сути поддержка кластеров боли в активном состоянии. Ты туда не идёшь, потому что уверовал, что это фабрика по производству боли. Первая и восьмая точки — это начало и конец цикла, который заканчивается тем же самым: болью. Это фабрика боли, её первоисточник.
Я сейчас ощущаю себя как человек, который видит, но не может назвать. Как будто я могу описывать — «четыре ножки, на этом едят», «два конца, два кольца, посередине гвоздик», — но не могу произнести слово. Это то место, где я продуцирую и поддерживаю все боли. Самое начальное, начало начал, источник поддержки всех кластеров боли. У меня именно такое ощущение.
И из этого же места я создаю деструктивные концепции. Я постоянно создаю цели, выбираю такие задачи, которые невозможно достичь, чтобы провалиться, чтобы потерять, чтобы было больно. Я выбираю недостижимое. Я запускаю процесс: либо не достигнуть и разочароваться, либо достигнуть, сжечь максимум ресурсов и в конце упасть, поняв, что это было не то, не так и не туда, и что всё потеряно.
Я думаю, что здесь идёт именно продукция целей как способ выработки боли. Возникает вопрос: зачем это делать? Ответ — в удовольствии от самого движения. Удовольствии от преодоления, от желания двигаться от одной цели к другой. Это и есть запуск круга бегства. На самом деле это бегство от боли.
С первой точки ты создаёшь и поддерживаешь идею о боли. Изначально это работает как имплант, но ты сама выполняешь этот имплант, реализуя центральную, изначальную идею о том, что где-то в этой точке, в этой сфере, настолько больно, что туда нельзя даже смотреть. Формируется безусловная вера в то, что одно лишь приближение вниманием к этой части жизни — это ужас.
И тогда остаётся только одно — постоянно придумывать, как от этой боли сбежать. Запуск новых циклов, новых движений всегда направлен в противоположную сторону. Ты выбираешь свои жизненные цели не потому, что они про жизнь, а потому что это направления бегства от боли. Первая точка — вера в то, что «там больно». Вторая — выбор противоположного направления. Третья — необходимость обосновать этот выбор для себя и для других.

Процессы
Получается, что я сама до этого не доходила, я как будто всё время хожу вокруг и около, но не могу назвать это состояние прецизионно и точно, и это меня смущает, потому что возникает ощущение, будто я мешаю воду в ступе, повторяю одно и то же, не доходя до сути. И здесь важно увидеть, что в моменте я не столько смотрела этот процесс, сколько выполняла его, а потому мне было сложно его сформулировать, поскольку я находилась внутри этого процесса, а не в позиции наблюдения.
Ключевое здесь в том, что ускользает не сам факт боли, а вера в то, что существует некий источник, который постоянно продуцирует боль. Это принципиальная разница: не «мне больно», а вера в то, что где-то есть постоянный источник боли, своего рода perpetuum mobile, бесконечно производящий боль. При этом необходимо зафиксировать, что в нашем внутреннем пространстве никого, кроме нас самих, нет, и даже если переживается боль, эта боль создаётся нами самими. Это первый момент.
Второй момент является стратегически важным для понимания самой сути работы. В реальности не существует никакой статики, даже если речь идёт о глубочайшей душевной травме, которая в психологии воспринимается как нечто существующее само по себе. На самом деле такой «вещи», как душевная травма, не существует в принципе. По самому закону ничего не существует как твёрдое, застывшее образование. Существует процесс, который мы создаём, выделяя под него ресурсы, и этот процесс постоянно воспроизводится.
Любую душевную проблему, которая, как кажется, есть у человека, он каждую секунду воссоздаёт заново, выполняя бессознательный процесс поддержания этого состояния. И по сути работа идёт не с самой проблемой или травмой как таковой, а с усилиями по её поддержанию в активном состоянии. То же самое касается боли: нет боли как некой самостоятельной сущности, есть наши усилия по поддержанию идеи боли и по выполнению соответствующего процесса.
Поэтому каждый раз, когда человек всё-таки решается посмотреть в эту боль и перебарывает себя, обнаруживается, что там ничего нет. Никто никогда не видел боль, которая висит как солнце, жарит, печёт и выжигает. Оказывается, что там есть лишь набор идей и конструкций: почему я должен верить, что здесь больно, какие комплексы и объяснения мне нужно протянуть в понимании, чтобы мне действительно было больно. Самой боли как объекта нет.
Это всё является нашей собственной продукцией, продукцией ума, верований и программ, под которые создаются соответствующие структуры и которые затем выполняются. Никаких полевых форм, существующих сами по себе, здесь нет. На человеческом уровне это реализуется через структуры нейронных сетей, которые мы создаём для выполнения этих процессов. На другом уровне у этого может быть своя логика и своя реальность, но на данном уровне мы имеем дело именно с проработкой нейронных структур и больше ни с чем.
Ничто не существует «в воздухе». Так же, как память, всё записано в этих структурах. Мы продуцируем вокруг себя собственные программы, поддерживаем их и живём внутри них, бегая по этим сплетениям, радуясь и страдая внутри созданных нами же хитросплетений.
В процессе разговоров становится заметно, как постоянно всплывает вера в то, что «я знаю», и при этом это знание на самом деле является верой. Происходит отказ от прямого видения и прямого восприятия, и вместо этого утверждается: «я знаю», а по сути — «я верю, что знаю». Здесь знание отрицается, а приоритет получает вера, происходит отказ от непосредственного видения в пользу верования.
ЦИ
Я вижу, что центральная идея здесь — это поддержание веры в то, что я «знаю», что существует источник. Прямое восприятие и прямое сознательное видение подменяются верованием, знание как факт заменяется верой. По сути, здесь начинается формирование собственной религии, потому что любая программа — это вера во что-то, и в этой точке начинается базальная религиозная структура.
Это не столько источник, сколько своего рода базис, уровень программ, который является фундаментом для множества других, более низкоуровневых программ. Эта программа лежит очень глубоко, как аксиома: «есть боль», «тебе больно», «тебя не любили», и далее автоматически следует вывод: туда нельзя смотреть, иначе разрушится равновесие, нужно бежать и искать что-то другое.
Вся система компенсаций, которая была создана, держится именно на этой вере, и потому её необходимо поддерживать, убеждая себя, что если всё это разрушить, поднимется такая боль, которая уничтожит. Эта вера и становится одной из базальных, древних программ, из которых порождаются многие другие, и именно поэтому к ней так сложно добраться и увидеть её напрямую.

Уровень 2
Это состояние переживается как паралич мысли, как замирание от страха, в котором всё словно останавливается, и в голову больше ничего не приходит. Именно замирание от страха, без движения, без возможности продолжать мысль.
Я не знаю, навеяно ли это извне или я сама себя в это погружаю, но меня постоянно тянет в одном и том же направлении — в сторону создания внутреннего мира, построенного на убеждении, что существует источник боли, и через это шаг за шагом обрываются связи с реальностью. Мне сейчас действительно нужна поддержка, потому что меня несёт именно в эту сторону, и я не до конца понимаю, иду ли я туда осознанно или это результат того, что что-то проясняется и разворачивается само.
Меня тянет к постоянному погружению в эту концепцию и к созданию на её основе совершенно иной, собственной реальности, где вера в то, что источник боли существует, становится фундаментом. Это приводит к полному отрыву от факта как такового, от различения между тем, что есть, и тем, чего нет. Возникает состояние, в котором не хочется думать, не хочется прояснять, не хочется видеть. Хочется говорить, описывать, украшать, создавать красивые формы, будто бы писать роман, восторгаться чем-то и кем-то, становиться тем, кто сам создаёт мир.
Возникает желание быть Богом, который не идёт в контакт с тем, что есть, а полностью контролирует создание эмоций, смыслов и состояний, искусственно формируя их, словно искусственный интеллект, который создаёт новое поверх уже существующего. Это выглядит как создание параллельной реальности, полностью подчинённой моему плану, где всё будет так, как мне нужно, где я всё контролирую, измеряя отсутствие боли или её присутствие.
Это похоже на создание параллельного интеллекта, в который можно убежать. Не случайно у меня постоянно всплывает образ Юли, потому что она тоже создала себе мир, в который можно спрятаться, закрыть двери, отгородиться со всех сторон и находиться в комфорте, не соприкасаясь с внешним. И сейчас я вижу, что мой процесс — это постоянное создание такого комфортного, отдельного мира, чтобы не было контакта с реальным миром, где, как мне кажется, со всех сторон поджидает боль.
Это отказ от контакта с реальностью, но здесь есть важный нюанс. Существует объективная реальность, в которой нет боли как таковой, а есть только программы. Существует уже созданная, искажённая реальность, в которой «мне больно», — это реальность первого уровня искажения. И сейчас поверх неё создаётся ещё одна, вторая искажённая реальность, в которой «мне не больно». Получается, что для пребывания в этой искажённой реальности второго уровня необходимо заблокировать восприятие не только объективной реальности, но и первой, уже искажённой. Это движение вниз по уровням, а не в сторону.
Чтобы попасть в эту вторую точку, необходимо ещё сильнее отказаться от восприятия, перестать воспринимать даже собственную наглюченную реальность, где боль уже существует как идея. Именно поэтому для меня так силён этот символ, связанный с Юлей: если бы его не было, его пришлось бы придумать. Она уже создала свой мир не только на внутреннем, но и на физическом уровне, и это уже другой уровень реализации.
В этой точке я вижу, что создаю себе ещё одну реальность поверх предыдущей, и именно здесь начинается подмена: всё, что можно было бы потрогать, проверить, ощутить напрямую, заменяется имитаторами. Происходит искусственная подмена контакта с реальностью на контакт с конструкциями.
Здесь я беру на себя роль спасателя. Я сама себя спасаю. Я беру ответственность за избавление себя от боли, создавая маленький, удобный, уютный мирок, где будет хорошо, где жизнь будет имитироваться, как под куполом, словно на Марсе, где всё поддерживается искусственно. Это попытка сделать существование интересным и безопасным, но в основе лежит не творчество, а необходимость убежать.
Первая точка — это вера в то, что боль существует.
Вторая точка — это уверенность, что от этой боли необходимо убежать.
Куда угодно, хоть «на Марс», создав собственную реальность. Это вера в то, что бегство необходимо и возможно, и что я могу себя спасти. Здесь я выполняю, возможно, главную роль в своей жизни — роль спасателя самой себя. Я становлюсь архитектором собственного мира, собственным Богом, который сам себя спасает, как Мюнхгаузен, вытаскивающий себя за волосы из болота.
Вторая точка — это вера в необходимость спасения через создание безопасности. Эта безопасность может существовать только внутри ума, потому что в реальности её создать невозможно. Поэтому и создаются безопасные имитаторы: можно трогать — можно не трогать, можно включаться — можно выключаться, всё решаю я. Здесь же формируется иллюзия всесильности, потому что этот мир полностью контролируем.
Я создаю его потому, что верю: я не могу контролировать боль, но могу контролировать мир, который создаю сама. Это и есть движущая сила — сначала создать контролируемую реальность, чтобы убежать от боли. При этом сжигается ресурс, но возникает радость от иллюзии спасения, от ощущения, что «мне удалось», что я сама себя вытащила.
Этот мир, эта вторая точка, — это вера в необходимость спасения от боли. А процесс здесь — это создание защиты, создание оболочек безопасности вокруг себя. Чем больше знаешь, чем больше умеешь, чем больше зарабатываешь, тем меньше неприятностей, тем больше можно купить защиты, тем меньше боли — так это переживается. Обучение, деньги, цели — всё это используется не ради жизни, а ради избегания боли: боли голода, боли лишения, боли любой формы.
Всё это — процессы защиты, выстроенные вокруг одной центральной идеи: от боли нужно бежать, и ради этого допустимо создать целый мир, даже если он будет полностью искусственным.

Уровень 3
Я думаю, что в этой точке происходит встреча с триггером достижения. Как будто что-то уже сделано, какой-то мир безопасности построен, и возникает столкновение с болью, от которой, казалось бы, удалось сбежать. Вроде бы сбежала, вроде бы создала свой мирок, пошла на работу, занялась делами, но боль не прошла. Достаточно одного контакта — пациента, ситуации, случайного зацепа, — и вдруг что-то срабатывает, и становится ясно, что в этом мире безопасности всё-таки что-то не так. Значит, защита была недостаточной, значит, нужно сделать ещё больше, ещё сильнее, потому что до конца убежать не получилось.
В третьей точке происходит именно эта встреча, но уже внутри нереальной реальности, где боль «есть» и где требуется постоянное подтверждение того, что источник боли действительно существует, что он пульсирует, что он внутри. Возникает ощущение, что сделано ещё слишком мало, что защита недостаточна, что уязвимость всё ещё сохраняется. Эта тема уязвимости сейчас чрезвычайно востребована, она буквально нарасхват, и вокруг неё выстраивается целая культура: все уязвимые, все слабые, все нуждаются в защите. Никто не хочет быть сильным, все хотят быть слабыми, чтобы их спасали и оберегали.
Здесь усиливается отказ от реальной реальности, и процесс защиты от боли становится ещё более жёстким. Это уже следующий уровень искажения, но пока ещё третий. На этом этапе становится очевидно, что побег был неполным, и возникает необходимость отказаться от чего-то ещё. Отказ здесь всегда происходит постепенно, поэтапно, потому что невозможно одномоментно отказаться от всего. Одна из ключевых связей с реальной реальностью — это работа. Работа связывает с фактом существования, с деньгами, с обязательствами, с людьми, с реальными последствиями.
В моём случае это проявляется как отказ от работы, отказ от деятельности, которая связывает меня с реальностью. И здесь важно уточнить: это не отказ от конкретного места работы, а отказ от работы как таковой, от интеллектуальной деятельности. Работа для меня — это интеллект, это способность думать, обрабатывать информацию, сталкиваться с фактом. А реальная информация вызывает боль, потому что она связывает с реальностью. Поэтому происходит смещение: вместо мышления — образы, картинки, фантазии, глюки, придумки. Начинает работать «Пегас» фантазии.
Я вижу, как люди вокруг очень остро реагируют именно на факт моего отказа от работы, как на утрату статуса, зенита, признания. Мне говорят о достижениях, о том, что я одна из лучших специалистов, что пациенты в восторге, что моя работа имеет огромное значение. Я вижу их боль, их сострадание, их непонимание того, почему я не хочу возвращаться в это пространство. Но для меня это не про место, не про славу и не про признание, а про саму связь с реальностью.
Я вспоминаю конкретный случай — быструю, чёткую, профессиональную экспертизу, выполненную спокойно, без вовлечённости, без личных эмоций, без нежности и без отвращения. Я видела человека насквозь, видела его историю, его ложь, его бегство, его боль, и при этом внутри было спокойно. Работа была сделана точно, чисто, эффективно. И после этого — пустота, отсутствие продолжения, отсутствие желания возвращаться. Не потому что я не могу, а потому что это связывает с реальностью слишком напрямую.
Даже благодарность, подарки, признание, символические жесты — всё это становится частью того же процесса. Это не про ценность или смысл, а про то, что сама деятельность удерживает контакт с реальностью, а значит — с болью. Поэтому отказ становится категорическим. Отказ от интеллектуальной работы, от настоящего мышления, от обработки реальной информации. Мысли как поток остаются, но исчезает готовность по-настоящему думать, видеть, соотносить, проверять.
ЦИ
На этом уровне отказ от интеллекта становится центральным механизмом. Всё, что на третьем уровне переживается как светлое, хорошее, красивое, на самом деле является отказом от интеллекта как инструмента контакта с реальностью. Именно поэтому третий уровень становится «родным», привычным, комфортным. Это уровень, на котором можно жить, не соприкасаясь напрямую с тем, что есть, и именно поэтому он так привлекателен и так устойчив.

Уровень 4
Работа для меня — это, по сути, интеллект, это деятельность как таковая, потому что иного содержания у неё нет. Однако в точке третьего уровня я отказываюсь применять этот интеллект по отношению к себе. Я продолжаю использовать его вовне, я смотрю в другие микрореальности, которые ко мне приходят, реагирую на них быстро и точно, но при этом сознательно не направляю этот же самый инструмент на себя. Я отказываюсь видеть себя, ощущать себя, давать оценку собственному состоянию, потому что во мне продолжает действовать вера в боль, вера в то, что она есть, и именно поэтому всё внимание, весь интеллектуальный ресурс постоянно уходит «туда», вовне.
Это был отказ от интеллекта как инструмента самонаблюдения, но боль при этом никуда не исчезла. И тогда следующим шагом становится уже не отказ от интеллекта, а отказ от ума в более широком смысле — отказ от самого восприятия. Здесь речь идёт не только об эмоциях, а о восприятии как таковом, о способности принимать и допускать к сознанию любую информацию, будь то из внешнего мира или изнутри себя. Это более глубокий уровень, связанный уже не с мышлением, а с самим фактом воспринимания.
Логика здесь простая и жёсткая: если отказ от интеллекта не убрал боль, значит, нужно отказаться от способности воспринимать, чтобы, возможно, перестать её чувствовать. Это уже не просто про чувства в узком смысле, а про блокировку восприятия как процесса допуска информации в сознание. Можно что-то ощущать на уровне тела или автоматических реакций, но не воспринимать это, не позволять этому стать осознанным, не пускать дальше определённого барьера.
В этом смысле отказ от восприятия становится отказом от контакта с реальностью в самом широком понимании, включая собственное тело. Можно отказаться воспринимать что угодно, но тело остаётся последней, неизбежной реальностью, и именно поэтому на этом уровне начинают блокироваться все системы восприятия сразу. Создаётся ощущение твёрдости, закрытости, экранирования, будто между собой и миром выстраиваются плотные защитные слои.
Когда я говорю о том, что что-то было сделано грамотно и что «ничего не прошло через меня», это не про холодность или бесчувственность как таковую. Это про то, что определённые триггеры, которые раньше автоматически включали кластеры боли, больше не срабатывают, потому что они были проработаны. В идеале работа с другими людьми — это возможность видеть и наблюдать всё, что с ними происходит, без страха, что их боль активирует такую же боль внутри тебя. Когда собственные кластеры действительно проработаны, чужая боль перестаёт быть угрозой, и с ней можно работать спокойно и эффективно.
Проблема начинается там, где собственной работы не было сделано. Тогда специалист вынужден одновременно работать с клиентом и бороться со своей собственной болью, стараясь её не чувствовать. Эта борьба неизбежно переносится на клиента: его начинают уводить от боли, заглушать, направлять по безопасным маршрутам не ради него, а ради того, чтобы самому не столкнуться с собственным переживанием. Именно так и работают многие психологи, которые получили образование и дипломы, но не проработали собственные внутренние структуры и потому выстраивают работу как систему взаимного избегания.
В четвёртой точке становится ясно, что речь идёт уже не об отказе от мышления, а об отказе от способности воспринимать и ощущать себя. Это отказ от собственного восприятия, от чувств в широком смысле, от допуска любой информации о себе в сознание. Именно здесь формируется фундаментальная блокировка, которая завершает этот уровень и подготавливает переход дальше.

Уровень 5
Это состояние похоже на крысу, которая вцепилась в собственный хвост и бесконечно крутится по кругу, не в состоянии разжать хватку и пойти в другом направлении. Чем сильнее закручивание, тем больше возникает необходимость что-то делать внутри этого же движения, потому что внутри постоянно присутствует знание: мне будет больно, вот-вот сейчас будет больно, мне уже больно, и в восприятии остаётся только боль.
Здесь закрепляется убеждение, что я способна чувствовать исключительно боль. Я живу внутри этого убеждения, будто бы я родилась для того, чтобы чувствовать только боль, и кроме неё у меня больше нет никаких доступных состояний. Ни радости, ни интереса, ни иных переживаний — только боль. Это становится чем-то вроде мантры, постоянно повторяющегося внутреннего утверждения.
При этом я не хочу ощущать эту боль, и именно поэтому я сама же и гоняю себя по этому замкнутому кругу. Вера в то, что у меня «очень много боли», сопровождается постоянным поиском способов избежать её, потому что она переживается как смертельный яд, как нечто, что угрожает моей жизни, моему внутреннему балансу и самой возможности существовать. И при этом я не хочу осознавать, что уже живу в третьей, искусственно созданной реальности, не хочу видеть все ступени, по которым я последовательно ухожу всё ниже и ниже.
Здесь происходит не просто запутывание, а целенаправленное движение к тому, чтобы вообще перестать получать какие-либо сигналы — как из внешнего мира, так и от себя самой. Связь с тем, что есть на самом деле, постепенно исчезает, присутствие вытесняется, и на его место приходит фантазийный мир, который является самостоятельной продукцией, очень похожей по механике на шизофреническую: постоянное производство новых образов, новых интерпретаций, новых искажений. Чем больше этой продукции, тем дальше уходит контакт с реальностью, и тем более фальшивым становится восприятие.
Я воспринимаю искажённо, делаю неправильные выводы, и продолжаю крутиться, как та самая крыса, пытаясь поймать собственный хвост, принимая его за нечто внешнее, за другую «крысу», за некий объект, который якобы нужно схватить, чтобы выбраться. Здесь начинается стадия глюков, отказ от знания как такового — от знания о мире, от знания о себе, от самого осознавания. Это уже пространство, которое можно назвать миром шизофрении, потому что здесь происходит отказ от реальности как точки опоры.
На этом уровне возникает ощущение утраты личности, но важно уточнить: личность — это не просто набор социальных ролей или задач, это способ осознавания себя, понимание того, кто я, где я и что со мной происходит. И здесь происходит отказ от себя как от такого набора представлений о себе, отказ от ранее сформированного образа «я». Формируется совершенно иная структура — мир фантазии, фэнтези, ужастиков, нереальных сценариев, который ощущается как другая планета, не имеющая прямой связи с реальностью.
Это не тотальная утрата всего человека, а уход одной из его частей. Происходит отрицание того, что ты сам создавал ранее: отрицание знаний о себе, о своих возможностях, качествах, опыте, об элементарных ориентирах вроде «хорошо — плохо», о приземлённости, о контакте с окружением и с собой. Исчезает то, что можно назвать укоренённостью, когда есть связь с тем, на чём стоишь, и с тем, кто ты есть.
Процессы
Здесь разворачиваются процессы создания глюков как способа всё дальше и дальше уходить от реальности, заменяя восприятие себя настоящего искусственной продукцией. Эта продукция выстраивает новый мир, новые связи, новые «объекты» и «отношения», которые позволяют осознавать не себя реальную, а именно тот мир, который был создан. Речь идёт не столько о потере личности вообще, сколько о потере себя как реальной личности и одновременном переходе к осознаванию себя внутри этого искажённого мира.
Происходит отрицание знаний о себе и о мире, отказ от прежнего осознавания, и одновременно — принятие и погружение в полностью наглючённое восприятие. Это уже не просто избегание, а переход в иное состояние бытия, где прежние качества, достижения, интеллект и опыт обесцениваются и отвергаются, а вместо этого предпринимается попытка сконструировать новую личность, своего рода «Алису в Зазеркалье».
Между четвёртым и пятым уровнями действительно происходит переход в зазеркалье. Если до четвёртого уровня человек ещё отталкивается от реальности, постепенно отказываясь от знания, понимания и чувствования, то на пятом уровне происходит качественный скачок: человек входит в мир абстракции, полностью разрывая связь с реальностью. Дальнейшее движение требует отказа уже от более глубинных оснований, и этот путь становится путём последовательного уничтожения себя — не как физического объекта, а как источника боли, которым человек сам себя объявил.

Уровень 6
В точке номер шесть происходит уже не просто искажение или глюк, а целенаправленное уничтожение себя как реального субъекта — уничтожение себя одновременно как продукта боли и как того, что эту боль продуцирует. Здесь возникает внутренний абсурд взаимоисключающих позиций: ты либо являешься продуктом боли, либо являешься тем, что её производит, но не можешь быть и тем и другим одновременно. Однако именно это и происходит на данном уровне — полное закручивание, при котором человек одновременно переживает себя и как «мясорубку», и как «фарш».
Если использовать эту метафору, то мясорубка либо перемалывает фарш, либо сама является фаршем, но не может быть ими одновременно. Здесь же логика полностью переворачивается, и потому единственным выходом становится уничтожение — неважно чего именно, лишь бы прекратить это невыносимое противоречие. Именно на этом уровне начинает проявляться физическое измерение, потому что остаётся то, что можно потрогать, — тело. Тело начинает восприниматься одновременно и как носитель боли, и как её производитель, что в нормальной логике невозможно, но в зазеркальной логике этого уровня становится «очевидным».
До этого момента восприятие себя как источника боли и как её реципиента было лишь частично прояснено, но здесь это слияние становится тотальным. Происходит неспособность разделить даже базовые различия: тело, сознание, источник, следствие — всё сливается в одно. Логика полностью перевёрнута, и именно поэтому речь идёт уже не о телесном разрушении как таковом, а о разрушении связи с телом через уничтожение осознания.
Важно отметить, что на этом уровне тело ещё не уничтожается физически. Это можно сравнить с известными шизофреническими феноменами, когда человек может причинять себе физический вред, не чувствуя боли, потому что разделение уже произошло, но тело ещё сохраняется. Здесь же уничтожается не тело, а осознание связи с ним, уничтожается способность воспринимать себя как живое, чувствующее, осознающее существо.
Фактически происходит разрушение сознания личности — не ума как способности продуцировать конструкции, а сознания как функции критического восприятия, логической связности, способности видеть причинно-следственные связи, интегрировать процессы и соотносить их с реальностью. Это не отсутствие логики, а формирование болезненной, искажённой логики, в которой допустимо соединение несоединимого. Появляется возможность с полной убеждённостью доказывать любые абсурдные конструкции, потому что утрачена сама способность критического различения.
Сознание — это то, что позволяет человеку видеть, сопоставлять, проверять, удерживать причинно-логические цепочки. При разрушении сознания всё это становится невозможным. Человек может с полной уверенностью отстаивать любую «истину», потому что утрачена функция распознавания глюка как глюка. Именно это отличает разрушение сознания от просто фантазий ума: ум способен бесконечно нагромождать конструкции, но только сознание способно увидеть, что это иллюзия.
Отказ от сознания на этом уровне является окончательным разрывом с восприятием себя как существа. Исчезает понимание себя, своей связи с миром, своей включённости в бытие. Разрушается тот базовый механизм, с которым человек рождается и через который развивается: восприятие, выражение, получение отклика, формирование связей с внешним и внутренним миром. Все эти функции распадаются.
В результате остаётся лишь оболочка. Сознание личности уничтожено, связь с собой разорвана, понимание себя как живого существа утрачено. Это и есть завершение шестого уровня. Далее остаётся только тело — носитель всей этой системы, который в следующей точке становится единственным остатком того, что когда-то называлось «я».

Уровень 7
На этом уровне остаётся последняя связь с реальностью — тело. Всё остальное уже разрушено или отвергнуто, и именно тело продолжает нести на себе остатки всех глюков, фрагменты здоровья, фрагменты искажений, выполняя функцию носителя. Здесь возникает возвращение к зеркалу: ты смотришь и снова видишь себя, но уже как проекцию, как нечто физическое, лишённое внутренней опоры. Тело становится единственным якорем, единственной формой присутствия.
Если отойти от теоретического описания и посмотреть на процесс, то становится ясно, что сознание уже разрушено, а боль никуда не исчезла. И тогда возникает следующий логический шаг внутри этой перевёрнутой логики: если боль остаётся, значит, нужно отказаться от того, что ещё может болеть. Вопрос формулируется предельно просто — что ещё осталось, что ещё способно болеть, и как от этого избавиться.
Здесь появляется идея телесной боли как последнего доступного носителя. Возникает представление, что заболевания — это способ локализовать боль, сконцентрировать её в конкретной физической точке, чтобы затем иметь возможность от неё избавиться. Тело начинает рассматриваться как оболочка, которую можно менять, повреждать, «чинить», отрезать от неё части, если именно там сосредоточена боль. В этой логике болезнь становится не случайностью, а механизмом — способом переноса боли в физическое измерение.
Идея проста и жестока: если болит — значит, эту часть нужно устранить. Если болит орган — его нужно удалить. Если болит участок тела — его нужно изолировать, зафиксировать, вырезать. Таким образом уничтожается не вся структура сразу, а отдельные фрагменты, в которых концентрируется переживание боли. Субъективно это может восприниматься как облегчение, как избавление, как решение проблемы, потому что боль получает форму, границу и объект.
Существуют известные клинические феномены, при которых человек переживает необходимость избавиться от части собственного тела, потому что она ощущается как чуждая или причиняющая невыносимое страдание. В логике седьмого уровня это становится крайним способом отрицания части себя — уже не на уровне психики или восприятия, а на уровне физического тела. Это не просто отказ от себя, а попытка механически устранить источник боли.
Здесь боль концентрируется в конкретных телесных точках, и всё внимание системы смещается туда. Любые физические повреждения, симптомы, ощущения начинают восприниматься как подтверждение правильности этой логики: вот здесь болит — значит, здесь проблема, значит, именно эту часть нужно «исправить» или устранить. Так тело постепенно превращается в поле для реализации той же самой программы уничтожения, которая раньше разворачивалась на уровнях восприятия, интеллекта и сознания.
Седьмой уровень — это уровень тела как последнего носителя системы. Это уже не работа с психикой и не игра смыслов, а прямое столкновение с физической оболочкой, которая берёт на себя всю нагрузку предыдущих отказов. На этом уровне процесс подходит к своему пределу: дальше остаётся только завершение цикла и переход к следующей точке, где структура будет доведена до логического конца.

Уровень 8
Здесь уже нет самой боли. Здесь остаётся только убеждение, что боль есть. Остаётся религия боли — вера в то, что мой мир полон боли и что я живу в боли. Всё остальное уже ушло, разрушилось, отказалось, но это убеждение продолжает существовать как базовая установка.
Ключевой момент в том, что возврат происходит не в саму боль как переживание, а в пространство, где уже принято решение: «мне больно». Ранее существовало пространство, в котором было принято это решение, — решение о том, что будет больно. После этого возникло другое пространство, в котором боль уже переживается как данность. И возвращение происходит не в точку принятия решения, а в начало пространства реализации этого решения. Именно поэтому человек снова и снова оказывается в боли, даже когда самой боли как таковой уже нет.
Решение остаётся, и именно оно каждый раз активирует возврат. Возврат осуществляется не потому, что боль объективно существует, а потому что сохранено решение, что она есть. И дальше всё запускается по новой: если боль есть, значит, от неё нужно убежать; если нужно убежать, значит, нужно создавать новые уровни защиты, новые конструкции, новые реальности. Цикл повторяется.
Так происходит потому, что решения и их последствия находятся на разных уровнях. Решение принимается на одном уровне, а реализуется на более низком. Когда человек пытается «решить проблему» на уровне, где эта проблема уже существует, он фактически остаётся внутри пространства реализации решения. Любые попытки анализа, исправления, улучшения, изменения мышления внутри этого пространства приводят только к порождению новых проблем и новых усложнений. Пространство замыкается.
Возникает эффект замкнутого сосуда: как будто человек находится в закрытой банке с водой и бьётся о стенки, тратя всё больше ресурсов, создавая новые усилия, новые конструкции, но оставаясь в том же самом месте. Попытки помочь человеку «решать проблему» внутри этого пространства по сути лишь поддерживают его вращение внутри системы, помогая ему дожигать оставшиеся ресурсы, но не выводя за пределы самой структуры.
Единственный способ действительно изменить ситуацию — это вернуться на уровень, где было принято решение. Но для этого необходимо сначала рассоздать текущее пространство целиком. Не решать проблему внутри него, не улучшать его, не искать выходы и лазейки, а полностью рассоздать само пространство, в котором проблема существует. Проблема не решается — она рассоздаётся. Так же, как была создана, так же она может быть и рассоздана.
Только после этого появляется возможность вернуться на уровень принятия решения и работать уже там. Пока же человек остаётся внутри пространства реализации, любые действия, даже самые разумные и благие, лишь закрепляют структуру. Реальное решение всегда находится не внутри проблемы, а вне её — на уровне, где она была создана.

Центральная точка
В центральной точке этого пространства обнаруживается непрерывная продукция глюков, которая постоянно подтверждает одну и ту же базовую конструкцию: мир — это боль, жизнь — это боль. Боль здесь выступает не как переживание, а как центральная идея, как аксиома, вокруг которой выстраивается всё остальное. Именно эта идея и производит всё многообразие форм, состояний и объяснений.
Источник этого не в индивидуальном опыте как таковом, а в коллективном решении, которое уже принято кажется всеми: жизнь — это боль. Люди чувствуют что-то, интерпретируют это как боль и тут же находят в этом подтверждение собственной картины мира. Именно поэтому темы боли, страдания, «мне больно», «жизнь болит» так легко откликаются и так популярны — они мгновенно вводят в транс. Всё, что выключает из прямого восприятия и погружает в транс, воспринимается как «настоящее», как подлинное, как то, что и есть жизнь.
Я здесь — лишь частный случай реализации этой общей идеи. Каждый человек принимает это же самое решение, но воплощает его по-своему, в соответствии со своими возможностями, условиями и доступными формами. Один «болеет» в Швейцарии или в Непале, другой — в селе Краснодарского края, но суть остаётся той же самой. Это одна и та же центральная идея: жизнь — это боль.
Из этой идеи автоматически вытекает следующий шаг: если жизнь — это боль, значит, от неё нужно сбежать и создать себе другую жизнь. И эта фантазия о «другой жизни» также является частью указанных процессов. Купить новую жизнь, перейти в новую жизнь, где всё будет правильно, красиво, безопасно, где будут «молочные реки и кисельные берега» — это массовая мечта, столь же популярная, как и сама идея боли. Вокруг этого мгновенно формируется рынок: те, кто обещает научить, как перейти в эту новую жизнь, по сути предлагают лишь более изощрённые способы самообмана.
Все эти практики — «сядь, расслабься, расправь плечи, сделай вдох и выдох, представь себе…» — работают ровно в той же логике. Они усиливают трансовое состояние и поддерживают базовую иллюзию, причём особенно эффективно тогда, когда это делается массово, одновременно тысячами людей. Это не выход из пространства, а его коллективное закрепление.
Приказываю себе найти и прояснить, как называется это пространство.
Название здесь вторично. «Зазеркалье» уже звучало и может использоваться как обозначение, но по сути важно не имя, а сам механизм. Это пространство перевёрнутого восприятия, в котором вера подменяет знание, идея подменяет прямое видение, а решение «жизнь — это боль» становится центральной опорой всей структуры. Всё остальное — лишь различные формы её воспроизводства.

Общее резюме
Документ представляет собой последовательное исследование структуры внутреннего пространства, в котором формируется, поддерживается и воспроизводится базовая идея боли как фундаментальной основы существования. Анализ выстроен в виде уровней, каждый из которых фиксирует не состояние как таковое, а механизм отказа — от восприятия, от интеллекта, от сознания, от реальности и, в пределе, от самого себя.
В исходной позиции фиксируется первичное состояние острой нужды в тепле, контакте и живом человеческом пространстве, которое на протяжении времени подавляется и не допускается к прямому осознаванию. Это подавление сопровождается устойчивой верой в то, что восполнение этой нужды возможно только извне, что запускает повторяющийся цикл ожиданий, разочарований и усиления боли. Уже здесь формируется ключевой механизм: не столько переживание боли, сколько вера в существование её постоянного источника.
На первом уровне выявляется точка начала цикла — пространство максимальной концентрации боли, лишённое иных содержаний. Это не отказ от восприятия, а отказ входить в это пространство из-за убеждённости, что там находится «фабрика боли». Из этой точки запускается продукция целей и движ увер бегства, где любые цели выбираются не ради жизни, а ради ухода от предполагаемого источника боли.
В разделе «Процессы» уточняется принципиальное положение документа: в реальности не существует статичных сущностей вроде «травмы» или «боли» как самостоятельных объектов. Существуют только процессы их постоянного воспроизводства, поддерживаемые верой, вниманием и выделением ресурсов. Работа, таким образом, направлена не на «устранение боли», а на выявление и рассоздание усилий по её поддержанию.
На уровне центральной идеи фиксируется ключевая подмена: знание заменяется верой. Прямое восприятие подменяется убеждением в том, что «я знаю», хотя фактически это вера в существование источника боли. Именно здесь формируется базальная программная структура, сопоставимая с религиозной аксиомой, из которой порождаются все последующие компенсации и искажения.
Второй уровень описывает формирование убеждения в необходимости спасения и бегства. Создаётся искусственная, контролируемая реальность, призванная обеспечить безопасность и отсутствие боли. Эта реальность полностью умозрительна и существует как конструкция ума, постепенно вытесняющая контакт с фактом и объективной реальностью.
Третий уровень фиксирует отказ от интеллекта как инструмента контакта с реальностью. Работа, мышление и обработка информации переживаются как угроза, поскольку они возвращают к факту существования. Интеллект начинает использоваться лишь вовне, но не по отношению к себе, что делает этот уровень устойчивым и субъективно комфортным.
На четвёртом уровне происходит отказ уже не только от интеллекта, но от восприятия как такового. Формируется блокировка допуска любой информации в сознание — как внешней, так и внутренней. Это завершает разрыв с реальностью на уровне переживания и подготавливает переход к более глубокой дезинтеграции.
Пятый уровень описывает переход в зазеркальное пространство — мир глюков и фантазий, где связь с реальностью утрачена качественно. Здесь происходит отказ от личности как способа осознавания себя и попытка сконструировать новую идентичность внутри полностью искажённого мира.
Шестой уровень фиксирует разрушение сознания как функции критического различения. Утрачивается способность видеть причинно-следственные связи, распознавать глюк как глюк и соотносить переживания с реальностью. Остаётся лишь оболочка, лишённая осознания себя как живого субъекта.
На седьмом уровне последним носителем системы становится тело. Боль переносится в физическое измерение и локализуется в телесных симптомах, заболеваниях и ощущениях, которые воспринимаются как объекты, подлежащие устранению. Тело становится полем реализации той же программы уничтожения, ранее действовавшей на уровнях восприятия и сознания.
Восьмой уровень описывает возврат не к переживанию боли, а к пространству реализации решения «мне больно». Даже при отсутствии самой боли сохраняется убеждение о её существовании, что автоматически запускает весь цикл заново. Проблема не решается внутри этого пространства, поскольку любые действия в нём лишь поддерживают структуру.
В центральной точке документа формулируется итоговая фиксация: центральной опорой всей системы является коллективная и индивидуальная идея «жизнь — это боль». Именно она производит бесконечное разнообразие глюков, состояний, практик и объяснений. Это пространство перевёрнутого восприятия, где вера подменяет знание, а решения принимаются выше, чем осуществляется их реализация. Выход возможен только через рассоздание самого пространства, а не через работу внутри него.