Культивация безпомощности - избегание ответственности, решений и действий.

Краткая аннотация

Документ фиксирует и последовательно раскрывает структуру состояния «мне больно решать проблемы» как устойчивую систему жертвенного восприятия, основанную на страхе боли, отказе от сознательного присутствия и передаче ответственности вовне. В тексте показано, как детская фантазийная модель «жертва — спаситель» формирует избегание действий, ожидание внешнего спасения, искажение реальности и отрицание собственной жертвенной позиции. Через анализ ключевых эпизодов и принятых решений демонстрируется, что все проблемы воспроизводятся в момент выключения восприятия, а выход из состояния связан не с поиском «идеального решения», а с возвращением в сознание, принятием ответственности и восстановлением прямого контакта с реальностью.

2021_10_17

Желание не решать конфликты проявляется как устойчивое сбегание от любых взаимодействий, которые заранее воспринимаются не как задачи, а как потенциальные источники боли и неприятных последствий. Любое взаимодействие изначально окрашивается страхом, ещё до реального контакта, и потому запускается автоматическая реакция избегания, при которой даже минимальные формы вовлечения воспринимаются как опасные и нежелательные. Эти взаимодействия долго остаются незаметными именно потому, что они малы по масштабу, однако каждое нерешённое малое действие накапливается, разрастается и постепенно превращается в один массивный, кажущийся нерешаемым узел проблем, сформированный из множества отложенных задач, от которых происходило систематическое бегство.
Взаимодействие здесь переживается исключительно как необходимость решать проблемы, а не как пространство вариантов, гибкости или совместного действия. Формула «мне больно решать проблему» точно фиксирует внутреннее состояние, в котором любое приближение к решению сопровождается интенсивным страхом, телесной болью и ощущением утраты контроля над собой. Возникает чувство, что сознание перестаёт управлять происходящим: мысли идут в одну сторону, а реальность разворачивается совершенно иначе, ситуация кажется неуправляемой, как будто она вырывается из рук и несёт куда-то помимо воли.
Это состояние сопровождается ожиданием от себя киношного сценария, в котором существует некий идеальный образ «героя», способного эффектно и красиво решить всё сразу, без ошибок, сомнений и уязвимости. Боль возникает в момент столкновения с реальностью, где этот образ не реализуется, где нет красивого выхода, а есть несовпадение с собственными ожиданиями. Формируется убеждённость, что проблему можно считать решённой только в том случае, если она решена эффектно, по-геройски, а если этого не происходит, то переживание приравнивается к полному провалу и несостоятельности.
Внутреннее пространство заполняется фрагментами кинообразов и сцен, где герой входит в ситуацию, мгновенно занимает доминирующую позицию, вызывает уважение и страх, и «красиво» вписывается в обстоятельства. Эти образы становятся эталоном, с которым происходит постоянное сравнение, и одновременно — источником дикой боли от осознания невозможности быть таким. Возникает страх оказаться противоположностью этого образа, страх собственной несостоятельности, не-геройскости, невозможности соответствовать вымышленному стандарту силы и решительности.
Проблемы в таком восприятии допускают лишь один сценарий решения — геройский, окончательный, демонстративный, в котором всё ставится на свои места раз и навсегда. Других вариантов сознание просто не видит, при этом присутствует глубокая неуверенность в способности действовать подобным образом. Возникает парадокс: ожидание, что именно так «нужно» решать, и одновременное понимание, что реализовать это невозможно. Это порождает страх и боль несоответствия собственным ожиданиям, а также избегание любых действий, которые могут вскрыть это несоответствие.
Реальная ситуация перестаёт восприниматься как задача, требующая конкретных шагов, и начинает переживаться как вызов личной идентичности, как экзамен на право быть «героем». Любое сопротивление со стороны другого человека разрушает сценарий, вызывает панику и острое переживание беспомощности, поскольку всё идёт не по воображаемому плану. Происходит болезненное осознание, что герой существует лишь в фантазии, а вера в то, что окружающие видят этот образ так же, оказывается иллюзией.
Появляется страх показать себя таким, какой есть на самом деле, и ещё больший страх самому увидеть эту реальность без прикрас. Самооценка выстраивается по бинарному принципу: либо я супергерой, либо я никто, что полностью отрывает восприятие от реальных действий и реальных возможностей. Боль поддерживается постоянным сравнением себя с вымышленными, детскими, супергеройскими ожиданиями, от которых не произошло своевременного отказа, и за нереализацию которых продолжается внутреннее самонаказание.
Желание решать проблемы сменяется желанием отключиться и передать ответственность внешнему «герою», который придёт и всё сделает вместо меня, как в кино или книге. Это переносится и на отношения с родителями, которым предъявляются претензии за то, что они «решили недостаточно красиво», «не до конца», «не по-геройски». Внутренне сохраняется ожидание, что злодей однажды просто исчезнет навсегда, усвоит урок, уйдёт из пространства и больше никогда не вернётся, что окончательно закрепляет иллюзию о возможном разовом и идеальном решении, не требующем реального, последовательного взаимодействия с реальностью.

Проработка фиксированного состояния «Мне больно решать проблемы»
Боль решения проблем проявляется как устойчивое стремление не входить в реальное взаимодействие, а сбегать в мир иллюзий, где вместо конкретных действий бесконечно прокручиваются сценарии идеального, красивого и окончательного решения. В этом пространстве фантазий проблема как будто уже решена, без усилий, без потерь и без необходимости сталкиваться с реальностью, однако именно это бегство становится способом не решать, а откладывать и усиливать внутреннее напряжение.
Мне больно решать проблемы, потому что любое взаимодействие переживается как боль: боль от повторяющихся ситуаций, от ощущения, что кто-то снова и снова пытается «откусить» от меня кусочек, использовать меня, что-то поиметь за мой счёт. Вместо трезвого взгляда на происходящее возникает желание сбежать и решить всё разом, одним волшебным, геройским действием, которое навсегда закроет ситуацию, избавит от необходимости постоянного внимания, контроля и участия. В этих фантазиях присутствует ожидание, что меня будут уважать просто так, что окружающие начнут действовать так, как я хочу и как я мечтаю, потому что я — «супергерой», совершивший разовое вмешательство и навсегда запрограммировавший ситуацию в свою пользу.
Мне больно решать проблемы, и поэтому я отказываюсь действовать и жить внутри ситуации, которая требует постоянного присутствия. Я снова и снова отказываюсь находиться там, где меня пытаются использовать или сделать что-то за мой счёт, и вместо этого ухожу в иллюзии о том, что всё можно мгновенно перевернуть и избавиться от этого навсегда. Тема «меня пытаются эксплуатировать и поиметь» становится одной из самых устойчивых тем сбегания, где я сначала сам создаю себе обязанности, затем «забываю», что они созданы мной, и начинаю проецировать их на других, переживая это как внешнее давление и насилие.
Мне больно решать проблемы, и потому возникает желание не смотреть, уйти в иллюзии и не воспринимать ситуацию через реальное переживание боли, страха и невозможности. Возникает стремление выключиться, ничего не делать самому, подтверждать это желание отключения, уснуть и проснуться в мире, где проблем как будто не существует. Вместе с этим приходит ступор, чувство полного бессилия и страх, что выхода нет и что из этого состояния никогда не получится выбраться.
Мне больно решать проблемы, и я не вижу выхода, потому что отказываюсь его искать. Я иду на поводу у желания сбежать, отключиться и впасть в иллюзии, при этом проблема заключается не столько в самой проблеме, сколько в том, что я продолжаю переживать её в глюках и фантазиях, а не в реальном контакте с ситуацией. Я отказываюсь признать, что из неё может не существовать желаемого для меня, фантастического выхода — без потерь, без конфликтов и без необходимости что-то менять в себе и своих действиях.
Мне больно решать проблемы, и потому я теряю интерес, объявляю ситуацию недостойной внимания, перестаю думать о ней и убегаю своим вниманием. Я не смотрю на происходящее трезво и реально, а всё время ухожу от фактического положения вещей в мысли и фантазии о том, как мне хотелось бы, чтобы всё сложилось. Под видом поиска выхода и решения я на самом деле сижу в трансе, фантазируя о ситуации, в которой этой проблемы уже нет, и таким образом ещё дальше отдаляюсь от реальности.
Мне больно решать проблемы, потому что между тем, что происходит на самом деле, и тем, как я это себе представляю, возникает болезненный диссонанс. В голове разворачивается идеальный киношный сценарий, а реальность оказывается совершенно иной, не соответствующей моим убеждениям о том, «как должно быть». Это несоответствие переживается как особенно мучительное и разрушительное.
Мне больно решать проблемы, потому что пугает сама реальность происходящего: необходимость делать всё по-настоящему, самому и нести ответственность за свои слова, решения, действия и последствия. Я представлял себе всё иначе, без этой плотной ответственности, и потому сталкивание с ней вызывает сильный страх и желание сбросить её с себя. Пугает и мысль о том, что любым действием я могу закопаться ещё глубже, создать новые проблемы и усугубить ситуацию.
Я пугаю себя представлением, что каждое слово и каждое действие неизбежно порождают новый конфликт, что из одной проблемной ситуации можно создать бесконечное множество новых. Я ругаю себя страхом умножения проблем и ещё сильнее застываю в нерешительности. В итоге снова выбираю сбегание, отказ от размышлений и желание просто отключить себя и пустить всё на самотёк.
Мне больно решать проблемы настолько, что даже сам образ себя, решающего их, уже становится источником напряжения и желания отключиться. На каждое действие накладывается фантазийный образ меня, который всё легко и красиво решает, и даже сейчас, выписывая это, я ловлю себя на том, что представляю себя тем, кто быстро находит нечто важное и ценное, эффектно всё формулирует и тем самым как будто «закрывает» проблему, вновь уходя от реального, длительного и несовершенного процесса решения.

Мне больно решать проблемы
Мне больно решать проблемы, и в этом состоянии я отказываюсь быть в сознании, отказываюсь воспринимать ситуацию напрямую и вместо этого сбегаю в фантазии и глюки. Мне больно находиться в сознании и воспринимать действительность такой, какая она есть, а не такой, какой я хотел бы её видеть, поэтому я снова и снова ухожу в воображаемые картины того, как «должно быть». Как только становится больно от столкновения с тем, что реальность не соответствует моим ожиданиям, я мгновенно сбегаю в фантазии, где представляю себе другую, удобную для меня версию происходящего, вместо того чтобы остановиться и действительно увидеть то, что есть. Я создал для себя некий «безопасный мир» и постоянно возвращаюсь в него как в убежище.
Мне больно решать проблемы, потому что я отказываюсь мириться с тем, что мир такой, какой он есть. Я упорно доказываю себе, что он обязан соответствовать моим ожиданиям, и отказываюсь принимать происходящее, постоянно объясняя себе, как «должно быть» и как «правильно». Я настаиваю на своём не потому, что это отражает реальность, а потому, что так мне удобнее, и снова и снова убеждаю себя и окружающих, что мир неправильный и должен быть таким, каким я его себе представляю, удобным и подстроенным под меня.
Мне больно решать проблемы, и это переживается как нарастающая усталость, которая накрывает целиком. Появляется ощущение, что я не могу ничего сделать, что всё требует чрезмерных усилий, и тогда я выключаю себя, погружаясь в состояние, где «мне всё трудно», где реальность воспринимается как непосильная, тогда как в уме всё кажется лёгким и простым. В реальности трудно, от этого я устаю, и возникает желание просто спать, не быть, не включаться.
Мне больно решать проблемы, и вместе с этим появляется тоска и грусть от самой необходимости сталкиваться с реальностью. Возникает желание отдалиться, улететь, отключиться, при этом это даже не раздражение и не яркий негатив, а какая-то глухая печаль и полутранс, в котором я словно «отъезжаю» от происходящего. Появляется чувство утраты, как будто я что-то потерял, и, глядя на реальность, я ощущаю эту потерю, не до конца понимая, что именно утрачено, но ясно чувствуя боль этого соприкосновения.
Мне больно решать проблемы, и поэтому я постоянно сбегаю в ум, рационализируя и перемалывая в нём свои реакции. Я превращаю живые переживания в описания, схемы и абстракции, делая своё восприятие бездушным и отстранённым по отношению к самому себе. Я всё время смотрю на ситуацию как будто безотносительно себя, стараясь сбросить само переживание того, что я в ней нахожусь, что это происходит со мной и требует моего участия.
Мне больно решать проблемы, и я пытаюсь заболтать себя, увести внимание от предмета рассмотрения, от собственных реакций и ощущений, заменяя прямое столкновение словами, рассуждениями и уходом в рассудочность. Я заранее встаю в позицию, что я ничего не могу и ничего не решу, что мои возможности ограничены и что в реальности сделать ничего невозможно, даже не допуская сомнений в этом. Из этой позиции дальше уже «не надо пытаться», и я просто улетаю в отключку.
Мне больно решать проблемы, потому что я отказываюсь действовать там, где требуется прилагать усилия, брать на себя ответственность и оставаться в сознании. Я предпочитаю сбросить ответственность на другого — на того, кто справится, кто сможет, кто будет делать вместо меня, чтобы мне не было сложно и не было больно. Для меня сложно — значит больно, а больно — значит включать сознание, вникать, выбирать и мириться с тем, что может не получиться, поэтому исходная позиция «у меня не получится» становится точкой, из которой я либо пытаюсь себя насильно продавить и «накачать» на действия, либо окончательно отказываюсь что-то делать.
Мне больно решать проблемы, и я убеждаю себя, что в сложной ситуации я ничего не смогу, поддерживая в себе уверенность в собственной беспомощности. Я внушил себе, что я совершенно беспомощен, и продолжаю укреплять эту идею, одновременно пытаясь внушить себе мнимые, выдуманные способности, которых в реальности у меня нет. Я отказываюсь воспринимать свои реальные возможности и реальные способности к действию, пугаю себя безвыходностью ситуации и сбегаю в фантазии о том, как можно резко и красиво от всего этого избавиться, не сталкиваясь с реальностью. Я отказываюсь смотреть на то, как именно я могу что-то сделать, и вместо этого продолжаю внушать себе, какой должна быть реальность, какой степени лёгкости она обязана соответствовать, всё дальше уходя от фактического положения вещей и собственного присутствия в них.

Программа ожидания спасения и культивации беспомощности
Не принижай происходящее: ты сам занижаешь степень катастрофичности ситуации, оставаясь при этом полностью внутри детского пространства супергероя. Это пространство построено на парадигмах существования воображаемых «спасителей» — сверхуспешных фигур, которые будто бы ходят рядом и ищут, кого и как спасти. В сказках действительно присутствуют персонажи практически всех уровней, и когда человек читает или смотрит сказку, он отождествляет себя не с тем, кто приходит и спасает, а с тем маленьким персонажем, к которому приходит большой «спасатель». В сеансах и в жизни в целом ты особенно ярко удерживаешь именно эту позицию: лежать, спать, отключаться, чтобы за тебя решали другие, реализуя собственный сказочный сценарий, в котором ты не действуешь, а ожидаешь внешнего вмешательства.
Ключевым здесь является не образ того, как «оно должно быть», а противопоставление реальности фантазии. Ты выстраиваешь наяву представление из воображаемых картин того, как всё должно происходить, в противовес тому, как оно есть. Когда человека спрашивают, каким именно он видит это «должно быть», он, как правило, не способен сформулировать ничего конкретного, потому что за этой идеей нет содержания — есть лишь масштабное убеждение, что «всё не так». За этим убеждением — пустота, отсутствие реальных представлений о возможных формах действий и решений, и остаётся лишь желание пережить эйфорию прихода кого-то извне, кто избавит от напряжения и ответственности.
Для переживания этой эйфории требуется, чтобы ситуация выглядела максимально тяжёлой, потому что чем глубже созданный провал, тем значимее фигура спасителя и тем интенсивнее переживание «спасения». Возникает бессознательная логика: необходимо создавать в своей жизни максимально тяжёлые, запущенные обстоятельства, чтобы появился «достаточно большой» герой, который одним движением вытащит из этого состояния, перенесёт в светлое «счастье», устранит всех «врагов» и подтвердит твою ценность как персонажа этой внутренней сказки.
В подавляющем большинстве случаев люди в сказках отождествляют себя не с теми, кто спасает, а с жертвами. Это не случайность, а отражение внутренней структуры: человек, сформировавший позицию жертвы, будет идентифицироваться исключительно со слабым и беспомощным. Удовольствие в фантазиях он получает не от образа спасителя, а от образа спасаемого. Именно поэтому формируется стремление к неподвижности, отключению, сну как жизненной стратегии, где решение проблем полностью передаётся вовне. Архетип «спящей красавицы» здесь показателен: он закрепляет идею ожидания внешнего вмешательства вместо собственного пробуждения и действия.
Та же логика работает и в мужской позиции: ожидание, что кто-то придёт и решит проблемы, при одновременном создании условий, в которых эти проблемы разрастаются. Если есть жажда спасения, необходимо создавать пространство, где спасение «нужно». Это и есть программа культивации беспомощности и создания повода для спасения, которая особенно отчётливо проявляется в сеансах. Для того чтобы загнать себя в подобное состояние, не требуется активных усилий — достаточно регулярно выключать восприятие, действовать с «закрытыми глазами» и не присутствовать в происходящем.
Все проблемы человека возникают в момент выключения восприятия. Работа в ТЕОС не заключается в решении проблем как таковых, она направлена на возвращение человека в сознание, в прямое восприятие происходящего. Человек всегда отождествляется с тем, что ближе его внутренней природе, и если эта природа жертвенная, он будет смотреть на мир именно из этой позиции. Внутреннее удовольствие он будет получать не от фантазий о победе, а от жертвенных сценариев, и потому даже образ героя будет фантазироваться им как образ жертвы, а не как реальная ресурсная позиция.
Важно увидеть и то, что в реальности герою не требуется спасать жертву. В реальном пространстве ресурсный человек занят собственными задачами и процессами, и в них не входит решение проблем того, кто системно поддерживает свою беспомощность. Игра ожидания спасения не имеет выхода: в реальной жизни жертв не спасают. Сказочные сюжеты о «спящих красавицах» в действительности выглядят иначе — их предпочитают не будить, потому что пробуждение означает выход из удобной для окружающих пассивности.
Наконец, значительные выбросы собственных ресурсов в ожидании спасения становятся характерной чертой этой позиции: на определённом этапе жертва готова отдавать остатки ресурсов окружающим, лишь бы за неё решали проблемы. Это и есть закреплённая позиция жертвы, в которой ресурсы расходуются, а проблемы при этом не решаются, потому что их решение предполагает выход из самой этой структуры.

Приказываю себе найти и проявить эпизод, в котором я создал такое состояние.
Проявляются несколько эпизодов, связанных с началом драки в школе, где запускается и закрепляется данный сценарий.
Приказываю себе найти и прояснить все состояния, которые я переживаю в этом эпизоде.
Я не могу, я не могу себя пересилить, мне страшно, потому что ощущение такое, будто сейчас произойдёт нечто очень плохое, с чем я ничего не смогу сделать и с чем я не справлюсь сам. Причём это не просто ощущение невозможности справиться, а желание заранее оправдать свою беспомощность, заболтать себя, не признавая прямо, что я не справляюсь, а находя более хитрые и обходные формулировки. Я отказываюсь осознавать, что веду себя как жертва, что это стереотип и сценарий жертвенного поведения, при этом стараюсь оставаться в иллюзии, будто всё в порядке, будто я — это просто я, и у меня есть веские причины, почему я так поступаю.
Я включаю линию поведения жертвы, начинаю жалеть себя, фиксироваться на том, что со мной происходит нечто несправедливое, делать себе плохо и одновременно оправдывать свою беспомощность в решении ситуации. Я оправдываю своё желание чувствовать себя плохо и желание испытывать жалость к себе, появляется ощущение надуманности проблем, желание просто остановиться и ничего не делать. Я внушаю себе, что дальше будет только хуже, что дальше обязательно будет боль и физическая расправа, возникает страх физической боли, и в этот момент я останавливаю себя, утрачивая контроль над ситуацией и над собой в этой ситуации.
Возникает переживание унижения: мне больно от того, что я ниже, хуже, что меня хотят унизить, и я подчиняюсь, унижая себя ещё больше. Я делаю себя ниже и хуже перед страхом физической расправы, и в попытке избежать этой расправы готов пожертвовать собой, лишь бы избежать боли и телесных ощущений боли. Мне страшно, что мне будет больно, и я готов унизить себя в надежде сбежать от этого, хотя сбежать уже не получается. Я подчиняюсь, веря в то, что подчинение и порабощение позволят мне избежать боли, что если я буду вести себя так, как хочет обидчик, он сжалится и перестанет меня бить. Мне кажется, что мне не будет больно, если я подчинюсь. Формируется стереотип поведения — слушаться, чтобы не наказали, потому что если не слушаться, то побьют.
Приказываю себе найти и проявить все решения, которые я принял в этом эпизоде.
Я принимаю решение подчиниться, потому что боюсь боли и подчиняюсь, чтобы от неё сбежать. Я принимаю решение унизить себя, чтобы избежать боли, отказаться от себя, от своих желаний, от контроля, впасть в ступор и слушаться беспрекословно. Никакой самостоятельности, никаких собственных мыслей, я просто отключаюсь и делаю то, что мне говорят, ожидая указаний, что и как мне делать. Я отказываюсь самостоятельно принимать решения, мне страшно, что будет больно, и мне уже больно, потому что я внушил себе эту боль заранее, как будто меня уже бьют.
Возникает странное состояние, в котором та боль, которую я нарисовал себе в уме, начинает почти ощущаться телесно, и я пугаюсь её ещё сильнее. Я запугал себя болью и перестал адекватно соображать. Я принимаю решение сбежать, решение не присутствовать ни физически, ни умственно, перестать что-либо делать и просто отключиться. Я отказываюсь воспринимать происходящее, вхожу в транс, перестаю ощущать себя, контроль, управление и реакцию. Если я не могу убежать физически, я перестаю воспринимать происходящее вообще, называя всё происходящее кошмаром, ужасом, чем-то плохим, что не нужно видеть и осознавать.
Я отказываюсь воспринимать себя жертвой и совершенно не вижу себя со стороны. Я отказываюсь осознавать и понимать, что выбираю и удерживаю линию поведения жертвы, предпочитая отключиться и не понимать, что моё поведение — это игра в жертву. Я принимаю решение не говорить и не признавать, что сам не смогу, и молча ждать, что кто-то сильный, хороший или знакомый придёт и спасёт меня. Я жду спасения, но боюсь признаться в этом себе и другим, занимая позицию непризнания собственных желаний и ожиданий.
Я убеждён, что если я скажу об этом вслух, меня ещё сильнее унизят и высмеют, поэтому спасение должно быть внезапным, тайным и неожиданным для окружающих. Эти детские, неприятные мысли и фантазии крутятся в голове, и мне хочется их проскочить, выразить более мягко и «адекватно», отказываясь признавать происходящее и то, как я думаю и чего на самом деле жду. Спаситель становится для меня тайным ожиданием, скрытой силой и оружием, и я верю, что своим желанием смогу его «вызвать», чтобы он всех победил, потому что я якобы такой ценный и особенный.
Я загнал себя в полный глюк и иллюзию, внушив себе, что ситуация находится под контролем, оставаясь жертвой, которая отрицает и не признаёт своё жертвенное поведение. Я продолжаю быть жертвой и упрямо доказывать себе и другим, что у меня всё под контролем, что я не жертва, и нормализую это жертвенное состояние через умственные конструкции, выдавая его за активную позицию. Мне стыдно быть жертвой и беспомощным, и ради того, чтобы не признавать этого, я искажаю смысл и восприятие происходящего, готов пойти на любое внутреннее искажение, лишь бы считать себя не жертвой и демонстрировать это окружающим.
Я принимаю решение «подарить себя» спасителю, чувствовать себя обязанным ему, дружить с ним и благоговеть перед тем, кто меня спасёт, считая его другом и хорошим человеком. Моё восприятие поступков других людей становится неадекватным: я начинаю считать, что все действуют исключительно в моих интересах, что «хорошие» люди — это те, кто действует по моему сценарию и помогает мне. Я отказываюсь адекватно воспринимать мотивы, причины и цели других людей, полагая, что они делают что-то только потому, что я им нравлюсь и что я должен быть для них хорошим.
Я принимаю решение ждать инструкций и не решать ничего самому, превращаясь из активного участника в статиста, который под иллюзией действия просто ожидает указаний извне. Я выбираю быть управляемым, слушаться, чтобы не было больно, и не принимать собственных решений. Я отказываюсь быть самостоятельным, устраняюсь от управления собой, своей жизнью и своими решениями, отказываясь действовать из-за страха последствий и ответственности. Я принимаю решение не принимать решений, чтобы не нести ответственность за себя и за то, что со мной происходит.

Удовольствие, эйфория, чувство справедливости возникают как переживание удовлетворения от того, что всё стало «по-моему», что зло наказано и восстановлен некий субъективный порядок. Это детское восприятие мира, выстроенное в примитивной парадигме «добро — зло», где всё, что причиняет мне боль, дискомфорт и страх, автоматически обозначается как зло, которое обязано быть наказано. При этом речь идёт не о реальном анализе ситуации и собственных интересов, а о формировании абстрактного зла, с которым должны бороться другие, не я. Мне больно и плохо — значит ответственность за происходящее и за борьбу с этим «злом» должны нести окружающие.
В этом переживании присутствует опыт многократных эпизодов, когда на меня нападали, унижали, причиняли боль, а реакции со стороны не было вовсе: никто не защитил, никто не вмешался, ни взрослые, ни учителя. Из этого формируется ожидание реакции от других и привычка сбрасывать ответственность за решение конфликтов вовне. Возникает стремление создавать абстрактные категории «плохого» и «зла», которым все должны соответствовать, и ожидать, что окружающие будут действовать согласно этим моим представлениям, наказывая «плохих» и восстанавливая справедливость так, чтобы мне не было страшно и больно.
Внутри формируется фантазийная позиция вершителя правосудия, существующая исключительно в уме: достаточно назвать кого-то плохим, и ожидать, что все вокруг начнут видеть его таким же, воспитывать его и наказывать, руководствуясь тем же страхом боли, что и я. Вся конструкция «правильного мироустройства» сводится к одному — сделать так, чтобы мне не было больно, и чтобы все вокруг обязаны были этому способствовать. Я отказываюсь самостоятельно воспринимать своё пространство и свои действия под страхом боли, оправдывая этим страхом своё нежелание действовать и своё стремление быть без сознания.
Мне будет больно, если я буду делать сам, если буду отвечать сам, и потому боль становится универсальным аргументом отказа от действия. Я боюсь боли больше, чем самой боли, и этот страх превращается в резонанс и драматизацию, где боль представляется невыносимой, смертельной, разрушающей. Я использую страх боли как оправдание бездействия, как способ ничего не делать, ничего не видеть и ничего не понимать.
Я — беспомощная жертва, которая отказывается это признавать. Я искажаю восприятие ситуации, меняю смыслы, потому что мне больно признать, что я стал жертвой. Я постоянно оправдываю себя, подменяя значения, отказываюсь воспринимать реальный смысл своих действий и реальные последствия. Я выдумываю собственные интерпретации происходящего, путаю себя, отказываюсь называть своё поведение тем, чем оно является, и забалтываю себя, внушая желаемую картину происходящего. Я отказываюсь признать очевидное, продолжая удерживать противоречивую позицию: я жертва, которая настаивает, что она не жертва.
Меня должны спасти. Мне должны. Я хороший, я правильный, и я убеждаю себя в наличии причин, по которым кто-то обязан делать мне хорошее. Я выстраиваю в голове вселенную, где я — центр, а другие что-то делают для меня, где существует обязанность спасать меня, помогать мне, решать за меня. Я жду, что сделают за меня, что спасут, при этом сам не включаюсь, не действую и не присутствую, а выставляю правила и требования и ожидаю, что мир будет соответствовать моим ожиданиям. Я хочу, чтобы происходящее было таким, как мне удобно, чтобы я был «хорошим», и тогда со мной происходило бы только хорошее.
Я выстраиваю игры хорошести, стараюсь не делать «плохого», чтобы мир был добрым и хорошим ко мне, абстрагируюсь от всего неприятного и веду себя так, как, по моему представлению, ведут себя люди, с которыми не случается ничего плохого. Логика проста и инфантильна: я буду хорошим — и со мной будет происходить только хорошее.
Я не могу смотреть, не могу воспринимать, не могу быть в сознании и присутствовать в этом опыте без отключения. Мне стыдно за принятые решения, и потому я выбираю забыть, не помнить, не знать, что я отказался от себя и от ответственности. Я принимаю решение забыть всё, что делал, отказаться от адекватного воспоминания и восприятия, потому что это больно и стыдно.
Мне стыдно и больно решать самому, я стыжусь своих решений и снова и снова выбираю позицию жертвы обстоятельств. В момент принятия решений я выключаюсь, теряю контроль над собой и действую по шаблону: сбежать, отключиться и не помнить. Я не делаю ничего, потому что мне больно думать о своих действиях и их последствиях, и одновременно я принимаю решения, за которые буду стыдиться, лишь бы не быть в сознании в момент выбора. Я — жертва, и я не хочу об этом знать, поэтому я отключаюсь, принимая решения и действуя, и отказываюсь помнить и признавать то, что я выбрал.

Все как игра
Всё переживается как игра, в которой я выступаю участником, ожидающим постоянных указаний извне: мне должны сказать, как делать, что со мной происходило и как это следует понимать. Я себя не вижу, не помню, не воспринимаю и не отождествляю собственные действия с собой. Всё плохое, что со мной происходит, я интерпретирую как следствие моей вины: я виноват в том, что делаю, и в том, что со мной происходит, я плохой и неправильный. Из этого рождается отказ быть собой, потому что быть собой неприятно, невыносимо и стыдно. Я хочу отказаться от себя, не быть в собственной шкуре, чтобы со мной этого не происходило, хочу быть кем-то другим, с кем подобного не случается. Я отказываюсь быть собой — таким, каков я есть, в своём теле, со своим восприятием, со всеми своими способностями и ограничениями, с невозможностью от этого избавиться и с тем вниманием, которое это вызывает у других.
Возникает ощущение восприятия себя как машины, как робота, как некой странной конструкции, в которой я не различаю и отказываюсь различать, где правда и реальность, а где вымысел. Я не отделяю, где я настоящий, а где мои страхи, неприязнь и ненависть, всё смешивается в одну массу. Я отказываюсь видеть границу между реальностью о себе и собственными фантазиями, пугалками и выдумками, которыми я сам себя запугиваю, рассказывая, какой я плохой. Я боюсь себя, боюсь увидеть себя, боюсь смотреть на себя и сталкиваться с тем, что могу увидеть свою неспособность. В любой ситуации я отказываюсь трезво оценивать свои силы и возможности и действую либо в режиме внезапного, неадекватного порыва, либо полностью отключаюсь. Я отказываюсь рассчитывать на свои силы, потому что отказываюсь их видеть, и в этом состоянии формируется ненависть к себе.
Мне больно и стыдно за то, как я поступал, и я не хочу об этом вспоминать и не хочу, чтобы кто-то об этом знал. Мне стыдно, что я не был «супергероем», мне стыдно быть жертвой, и потому возникает желание скрыть от себя и от других то, что было на самом деле. Я начинаю искажать факты, лгать о том, как всё происходило, лишь бы не признаться себе и другим в собственной трусости и слабости. Я боюсь того, что обо мне подумают окружающие, и боюсь узнать, что они на самом деле обо мне думают, поэтому выбираю ложь — себе и другим — как способ не сталкиваться с этим знанием и не давать повода увидеть во мне слабого.
Я продолжаю ждать, убеждённый, что мне должны, и отказываюсь что-либо делать сам. Я не ищу выходов и признаю только один вариант — ждать помощи от взрослых, сильных и самостоятельных. Я отказываюсь взрослеть, пересматривать свои возможности и границы, отказываюсь учиться, выбирать новые пути и извлекать опыт из ситуаций. Я отказываюсь взрослеть и становиться более способным, сильным и ответственным, предпочитая оставаться в позиции ожидания.
Я не делаю ничего по-настоящему самостоятельного, и вся жизнь превращается в попытку проецировать собственные иллюзии и желания на реальность, выстраивая её так, чтобы кто-то другой реализовывал их за меня. Мои фантазии подпитываются действиями и реализациями других людей, тогда как я сам лишь фантазирую и постоянно транслирую желания, не соответствующие моим реальным возможностям и способностям. Возникает ощущение, что я веду себя вызывающе, транслирую показную уверенность в том, что я лучше других, внушаю окружающим негативное отношение к себе и искренне не понимаю, почему сталкиваюсь с отторжением, агрессией и желанием «поставить меня на место».
Я веду себя так, как воспринимаю себя внутри, однако это поведение не подкреплено реальными действиями и потому вызывает у окружающих раздражение, неприязнь и ответную агрессию. Я демонстрирую превосходство, воспринимая других как некомпетентных и недостойных, провоцируя конфликты самой этой демонстрацией. Моё внутреннее самоощущение и внешнее поведение оказываются разорванными, и именно этот разрыв становится источником постоянных столкновений с реальностью.