Уничтожение сознания, чтобы не чувствовать боль бытия в реальности

Краткая аннотация

Документ фиксирует единый циклический механизм ухода из реальности: переживание бессилия и кластерной боли запускает разворот внимания в сторону ума, где восприятие дробится, формируются автоматизмы и поддерживается парадигма жертвы. На уровнях 1–4 описано, как создаётся туннельное восприятие и самосаботаж через перегрузку фоновой активностью, обесценивание результатов и замену прямого разумения системой правил и оценок. На уровнях 5–6 показано закрепление стратегии «результат без усилий» через позицию болезни/зависимости и эмоциональные срывы как способ выключения сознания. Уровни 7–8 описывают буферную зону «очистки» памяти и финальное опустошение, переживаемое как норма и сопровождаемое тонкой эйфорией, что обеспечивает повтор цикла.
Центральная точка сводит механизм к формуле: попытка сбежать от бессилия через автоматизацию уничтожает восприятие, необходимое для взаимодействия с реальностью, и тем самым бессилие усиливает. Блок «ответный имплант» раскрывает внушения небезопасности сознательного присутствия и запрет на волю, проявление, коммуникацию и самостоятельное мышление, поддерживающие цикличность и бессознательность как базовую норму.

2021_11_18

Приказываю себе найти и проявить, в чём я сейчас нахожусь.

Опять ощущается это плавающее состояние, похожее на болото, как будто я проваливаюсь в вязкий транс, и глаза постоянно моргают, словно пытаются вырваться из этого тумана и «проснуться», включить хоть какую-то осознанность и сознательность. Сейчас я это вижу именно так: будто внутри есть импульс проснуться, включиться, а поверх него — вязкость, которая делает состояние неработоспособным, и я пытаюсь как бы «сделать процесс», вместо того чтобы смотреть, что реально за этим стоит, то есть фактически избегаю рассмотрения самого материала. Прямо сейчас вижу фантазийный ряд, и состояние выглядит так, будто я «втыкаю»: упираюсь в какой-то экран, зависаю, и из этого зависания вываливаются сонные фрагменты, как будто я одновременно и бодрствую, и сползаю в сон.
Приказываю себе найти и прояснить все идеи и установки из этого состояния.
Ключевая идея сейчас звучит как «не хочу и не буду», и это состояние отрицания, где я переживаю себя под каким-то принуждением, но одновременно чувствую, что сам себя принуждаю быть в сознательности, удерживать осознанность любой ценой, и от этого сильно напрягаюсь и разнашиваю себя. В частности, я делаю это через создание «рабочих условий», то есть через пространство нашей сессии: пытаюсь стимулировать себя, создавая такое пространство для работы, в котором мне будто бы выгодно находиться в сознании, и в котором я, как мне кажется, вообще могу быть в сознании.
Если смотреть глубже, это выглядит как процесс перекладывания ответственности на тебя, Виктор, и на мифическое «пространство между нами», на некое рабочее поле, которое, по сути, используется как способ самому ничего не делать. Моя позиция здесь — позиция отказа: отказ делать, отказ прикладывать собственные усилия, позиция жертвы в чистом виде, но при этом она обложена кучей идей, мыслей и домыслов о том, что такое сознание, что такое сознательность и что такое работа; все эти представления и формируют структуру этого пространства, которое я создаю «для работы», и в которое прямо сейчас пытаюсь себя поместить, выполняя процесс побега от реального состояния и от реальности как таковой.
Побег оформляется через идею, что «в реальности ничего нет», потому что я «ничего не вижу» и «ничего не слышу», и сейчас проталкивается ещё одна позиция — более глубокая и объёмная, но всё та же жертвенная по сути: «я не могу видеть, не могу смотреть». Я буквально упираюсь в некое пространство состояния, которое не проясняется и не проговаривается, как будто я не могу подобрать материал и слова, чтобы это озвучить, и вместо прояснения удерживаю это состояние номинальной важностью, словно само удерживание уже становится оправданием.
Общее ощущение сейчас такое, что я что-то в себе очень держу, держу чувства просто ради того, чтобы держать, и параллельно чувствую, что начинаю замедляться, и боюсь снова потерять сознание, боюсь отключиться и оказаться вне процесса сознательного прояснения, вне фокуса, в который я себя сейчас помещаю. При этом под этим страхом есть более глубокое, неторопливое состояние — даже спокойное и сонное, которое я почти не воспринимаю и на которое, как будто специально, не обращаю внимания, чтобы не начинать его прояснять.
И ещё одна связка идей прямо сейчас: ощущение, что я «туплю», просто туплю и дико туплю, и на этом поднимаются стыд, стеснение и вина перед тобой, Виктор, как будто я «отнимаю твоё время», и вокруг этого начинает закручиваться привычный узел: стеснение, стыд и вина за самого себя, вина за то, что я одновременно «как могу» и «не могу», и вина за то, что я, как будто бы, не принимаю тебя, то есть я иду в самообвинение, и этим снова закрываю прямое рассмотрение того, что со мной происходит.

Приказываю себе найти и проявить эпизод, в котором я сейчас нахожусь.

Сейчас поднимается телесный паттерн дыхания: будто тело само начинает срабатывать, пытаясь набрать кислорода, как если бы я вдыхаю не ради дыхания, а ради того, чтобы удержаться и не провалиться. В этом же эпизоде проявляется стыд, но он выглядит не как «чувство», а как процесс прицеживания и придавливания меня за телесные проявления, как будто само тело становится основанием для обвинения, для взгляда, для оценки. Реакция собирается в области таза: хочется прикрыться руками, спрятаться, съёжиться, и вместе с этим возникает ощущение, что на меня смотрят все вокруг, что я один «такой», который это испытывает, и будто именно это делает меня уязвимым и выставленным.
Приказываю себе найти и прояснить все состояния, которые я переживаю в этом эпизоде.
Первое состояние — переживание одиночества и перегруза: «я не справлюсь», «я тут один», «на меня завалили слишком много», «я не вывожу». Это не просто мысли, а ощущение давления, как будто реальность организована в форме одной единственной проблемы, и всё остальное исчезает. Следом проявляется размывание себя: «я не вижу», «я не знаю», «меня не существует», и вместо меня существует только проблема, существует только стыд, от которого невозможно убежать и невозможно скрыться, и на этом фоне бесконечно крутятся сомнения.
Второе состояние — недоверие к себе, которое раскладывается на несколько слоёв: я не доверяю тому, что испытываю, не доверяю тому, что чувствую, не доверяю тому, что чувствовал раньше, не доверяю своим сомнениям и даже собственному голосу. Это недоверие не нейтральное; оно действует как разворот от себя, как прекращение смотреть на себя и прекращение воспринимать своё жизненное пространство, то есть как отказ от контакта с собой.
Третье состояние — решение «себя не касаться», причём это решение переживается как телесное и буквальное: не касаться себя знанием, не касаться тела и телесности, отстраниться от того, что я воспринимаю как костность, как скелет, как структуру, каркас и корпус — очень жёсткую форму, в которой будто невозможно быть живым. На этом фоне поднимается связка идей про доминирование, подчинение, унижение, и это не как реальная практика здесь и сейчас, а как мыслительные конструкции и сооружения, висящие вокруг, формирующие давление и дополнительный стыд.
Четвёртое состояние — напряжённая смесь стеснения, раздражения, агрессии и сопротивления. Здесь возникает двойной узел: с одной стороны, есть желание сопротивляться, дать сдачи, постоять за себя; с другой стороны, есть сопротивление этому собственному желанию, сопротивление попытке проявиться, сопротивление попытке сбежать и избежать, и всё это превращается в внутреннее наказание. Параллельно поднимается гнев и ощущение несправедливости, как будто меня наказывают, как будто кто-то или что-то выдаёт мне «наказ», которому я должен следовать, и именно это принуждение становится отдельной болью.
Пятое состояние — фоновая раздражительность, вспыльчивость, суетливость и волнительность, как претензия, которую я хочу выразить и высказать, но удерживаю и подавляю. Это подавление прямо проявляется через телесный паттерн: я как будто набираю воздух, чтобы что-то сказать, но тут же упираюсь в костную массу — в костность языка и речи, словно у меня есть импульс проявления, но сама способность выражаться заблокирована каркасом.
Шестое состояние — переживание невозможности: невозможность выразиться, невозможность проявиться, ощущение, что не хватает сил, способностей, ресурсов, и это «не хватает» становится не отдельной мыслью, а общей формой существования. В этой форме я переживаю себя маленьким, и сознание тоже как будто маленькое, и начинается процесс отрезания себя: как будто я отрезаю часть своего сознания, становлюсь этой отрезанной частью, и тогда всё вокруг воспринимается маленьким, суженным, как будто это было всегда и будет всегда.
Седьмое состояние — застревание внимания и недоумение: я нахожусь «воткнутым» в это состояние и не понимаю, что происходит, почему так должно происходить, почему мне должно быть больно и плохо. Вопрос «почему» превращается не в прояснение, а в вопрошение ко всему устройству, и одновременно становится проекцией боли наружу: как будто боль — это не то, что я переживаю, а то, что «делает мир», и тогда любое дискомфортное чувство воспринимается как единый тип угрозы, на который возникает телесная реакция сжаться, замереть, спрятаться.
Восьмое состояние — фиксация на теле как на отдельном пространстве и на форме сжатия. Я вижу каркас — мышечный скелет, структуру из мышц, за которую я держусь, и сам процесс сжатия выглядит как попытка округлиться, свернуться, закруглиться до точки, то есть сделать себя минимальным в пространстве тела. Тело при этом начинает восприниматься как отдельное от всего: от состояний, от прошлого, настоящего и будущего, от текущего сознания и от объективной реальности, как будто оно живёт отдельно и само по себе, а жизнь превращается в многолетний процесс формирования этой структуры.
Девятое состояние — образ панциря: будто мысли и способности мыслить «гуляют» вдоль этого каркаса, вдоль мышечного панциря, который создаётся, чтобы не ощущать и не проживать, чтобы быть закрытым. И здесь появляется бессилие: я не могу ничего с этим поделать, не могу остановить этот процесс, и ощущаю себя маленьким и застрявшим ровно в том состоянии, в котором когда-то было принято номинальное решение о создании этого панциря. Это решение переживается как номинальное потому, что оно не оформлено как ясный выбор; оно как будто произошло в событийном потоке, в реакциях, и потом уже мышление достроило восприятие «ответственности» за панцирь и одновременно попытку снять ответственность, то есть создать парадокс: я и виноват, и не при делах, и потому не способен восстановить себя как «я».
И сейчас, в завершение этого эпизода, проявляется пустота: как будто дальше этого состояния я не заходил ни разумом, ни вниманием, и в прояснении упираюсь в пустое место, где не хватает контакта с текущим настоящим.

Приказываю себе найти и прояснить все решения, которые я принял в этом эпизоде.

Первое решение — отвергать реальность как чужую и инородную, то есть фиксировать саму реальность как нечто, что мне не принадлежит и с чем у меня нет связи, а значит, от чего можно и нужно отказываться. Вместе с этим принимается решение отвергать тело и органы чувств как инородные, как «не мои», как не являющиеся частью реальности и, соответственно, как не являющиеся частью моего участия в реальности, то есть здесь оформляется отказ от контакта через восприятие.
Второе решение — запускать цикл отрезания и «отпускания», где «отпускать» означает не думать, не анализировать, не задаваться вопросами и не спрашивать, то есть сознательно выводить материал из поля рассмотрения. Внутри этого же решения присутствует сдавание: соглашаться с позицией жертвы по отношению к собственному отвержению и принимать отрезание самого себя как якобы неизбежный процесс, который «случается со мной», а не выполняется мной.
Третье решение — отрезать себя от собственных чувств, от органов чувств и от того, как они показывают реальность, то есть разорвать доверие к восприятию как к источнику сведений о происходящем. Это решение становится основой для дальнейшего: если восприятие признано чужим и недостоверным, то любая попытка прояснения заранее обесценена и превращается в риск.
Четвёртое решение — отвергать и отрезать мышление как способность мыслить трезво в объективной реальности, то есть как способность соотносить происходящее с тем, что реально есть, а не с тем, что придумано или автоматически дорисовано. Здесь же принимается решение не направлять мысль на себя: не направлять собственное сознание на собственные замыслы и не выполнять критическое осмысление собственного поведения, поступков, мотиваций, решений, режимов существования и результатов. По сути это решение блокировать сам механизм самопроверки и самонаблюдения, чтобы не сталкиваться с несоответствиями и не видеть собственную роль в происходящем.
Пятое решение — создавать замкнутые системы: замкнутый круг, колею, воронку процессов, которые замыкают сами себя и воспроизводят себя. В этом решении формируется установка на автоматизм как на норму: делегировать участие в реальности автоматическим паттернам, подменять сознание автоматизмами, подменять сознательность автоматическими реакциями и закреплёнными контурами реагирования. Эти контуры переживаются как «скелеты реакций», и принимается решение замыкать ими сознание, то есть удерживать себя в пределах уже записанного паттерна, не выходя в прямое восприятие и прямое действие.
Шестое решение — поддерживать самоотражающий и самовоспроизводящийся цикл, который по сути направлен на убивание сознательности, то есть на снижение видения и восприятия до уровня автоматик. Здесь важно, что ядро этого решения связано с бессилием: не видеть и не выдерживать осознавание собственных реальных способностей и неспособностей, возможностей и невозможностей. То есть решение звучит как: не сталкиваться с фактом бессилия напрямую, а гасить саму способность воспринимать этот факт, превращая восприятие в автоматическую форму.
Седьмое решение — дробить общее сознание на куски и фрагменты, связывать себя с фрагментами памяти и из этих фрагментов строить логику поведения, действий и понимания событий. Это решение создаёт внутреннюю «отдельную реальность», отдельное пространство понимания, которое как будто существует отдельно от общего пространства жизни и действий. В этом пространстве я помещаю части себя и фрагменты опыта, и именно там осуществляю процесс «понимания», но фактически это понимание становится замещающим процессом: вместо контакта с действительностью — сборка внутренней конструкции, которая должна объяснить происходящее и тем самым обезболить его.
Восьмое решение — создавать смуту, хаос и суету из мыслей, то есть формировать ворох мыслей как следствие всех реакций и всего паттерна. Это решение важно тем, что хаос мыслей становится инструментом: он не даёт удержать ясную линию рассмотрения, не даёт прийти к простому факту и зафиксировать его, а значит, поддерживает и оправдывает автоматизм.
Девятое решение — «забывать себя», то есть опускать сознание до уровня принимаемых якобы решений и автоматических реакций человеческого уровня существования. Внутри этого же решения появляется схема присваивания и отрицания: принимать или отрицать, создавать двойственность мышления и двойственность восприятия, и за счёт этой двойственности поддерживать цикличность, закрытость и отделённость. Итоговая форма этого решения — поддерживать живую замкнутость: быть отдельным от себя, от других и от всего, оставаясь внутри самоподдерживающегося контура, который воспроизводит себя именно через отвержение, автоматизм и отказ от трезвого соотнесения с реальностью.

Приказываю себе найти и прояснить все решения, которые я принял в этом эпизоде.

Первое решение — никого и ничего не впускать во «внутреннюю жизнь», то есть в отдельную личную территорию, которая объявляется моей, закрытой и недоступной. Это решение не нейтральное: оно сразу требует структурировать поведение, реакции и модели поведения так, чтобы поддерживать заблуждение об отдельности существования, отдельности бытия как человека, отдельности сознания и любых его атрибутов. По сути здесь принимается решение не жить в общем пространстве, а удерживать себя в конструкции «отдельного существования», где закрытость становится доказательством «я есть».
Второе решение — отвергать себя как часть общего пространства и отделять себя от него, причём делать это через «откусывание» и отрезание от себя фрагментов собственного сознания и собственного существа. Внутри этого же решения присутствует механизм помещения себя в эти фрагменты: я не просто отделяю части, я как будто переселяюсь в них, чтобы забыться внутри них, чтобы избежать реальности, собственных проявлений, собственного поведения и событий. Это решение создаёт внутренние «контейнеры», в которых можно исчезать, не сталкиваясь с целостной жизнью.
Третье решение — создавать сценарии и замкнутые круги как защитные механизмы психики на основе данного эпизода. Смысл решения в том, чтобы возвращаться к эпизоду, проверять его в памяти и воспроизводить, перезапускать и «перезаряжать» состояние, которое приводит к его возникновению, то есть поддерживать программу через повтор. Здесь фиксируется установка: не завершать и не исчерпывать эпизод, а делать его источником цикличной активности, чтобы сам цикл становился формой существования.
Четвёртое решение — отказываться смотреть и видеть дальше собственной «отдельной перспективы», не чувствовать и не мыслить дальше неё, то есть не выходить за пределы узкого коридора восприятия. В этом решении всё воспринимается через фильтр умственных игр: сравнение, оценка, переоценка, переосмысление, категории правоты и виноватости. Это решение удерживает меня не в контакте с происходящим, а в системе умственных категорий, где реальность постоянно заменяется оценкой, а оценка становится способом не видеть.
Пятое решение — «забывать» эпизод, вытеснять и вычленять его из памяти, но одновременно так, чтобы он продолжал управлять мной. Здесь возникает парадоксальная связка: я как будто убираю эпизод из осознания, но при этом отрезаю от себя способности и ресурсы, которые позволили бы его воспринять, прояснить и рассмотреть, то есть я отказываюсь от возможности завершить его в сознательности. В результате формируется решение повиноваться эпизоду: жить как жертва этого эпизода и всех связанных с ним состояний, реакций, программ и повторяющихся «программных эпизодов».
Шестое решение — глобально отказываться «успевать» и «преуспевать», то есть отказываться доводить процессы деятельности до разумного конца и результата, отказываться от адекватного запланированного, заранее ожидаемого результата. Это решение самоподдерживающееся: сначала отказ проявляется минимально, затем накатывается колея, и неуспевание становится всё легче, потому что наращивается масса собственного бессилия и невозможностей. Здесь фиксируется выбор: вместо результата — подтверждение бессилия, вместо действия — укрепление колеи.
Седьмое решение — отказываться видеть причины и механизмы, которые приводят к этому решению и поддерживают его: цели, пространство, программы, импланты, структуры, моменты принятия, моменты подпитки, моменты перезапуска циклов. Это решение звучит как «не мешать», но по смыслу оно равно отказу быть в сознании, отказу участвовать в сознательной активности в реальности собственной жизни. То есть я как будто позволяю программе работать, подготавливаю пространство под её выполнение и снова возвращаю фокус к эпизоду и к собственному бессилию, делая бессилие центральной опорой всей конструкции.
Восьмое решение — поддерживать общий паттерн жертвенности и все его производные: недостаточность, забывчивость, любые модели поведения, которые сохраняют отдельность и замкнутость. В этом решении жертвенность становится не следствием, а способом организации жизни: я поддерживаю её как базовую форму, через которую затем объясняются реакции, ошибки, провалы и невозможности.
Девятое решение — превозмогать и терпеть себя как тело и как существование в теле, то есть жить в режиме терпения, скрывания и подавления боли, прятаться от боли, «затмевать» боль и забивать разум в связи с болью, теряться в реакциях и паттернах, которые либо предлагают сбежать, либо ведут к избеганию. Здесь принимается решение не распознавать боль как сигнал и материал, а превращать её в основание для отключения, затемнения и ухода из самосознания.
Десятое решение — скрывать самосознание и собственный разум, то есть прятать способность разуметь и осмыслять, а также не смотреть на импланты, внушения, влияния, программы и циклы, связанные с данным эпизодом. Это решение закрепляет бессознательную активность как норму: происходящее как будто продолжается «само», а я удерживаю себя в форме выключенности, где любое прояснение воспринимается как угроза циклу, а потому заранее блокируется.

Приказываю себе найти и прояснить все решения, которые я принял в этом эпизоде.

Первое решение — развоплощаться и бежать из реальности, то есть пытаться выйти из факта существования как из чего-то невыносимого, и одновременно пытаться «вернуться обратно» в некое начало, в утробу, в абстрактную точку до жизни и до проявлений. Это решение задаёт направление не к прояснению, а к откату: не выдерживать собственные состояния и проявления, а отменять саму возможность быть в них.
Второе решение — уже находясь в состоянии отдельности, начать изнутри «мусолить» и пережёвывать собственную жертвенность, собственную боль отдельности, и оформлять её как травму, травмированность, как будто именно эта травма становится центральной системой координат и объясняет всё. Здесь решение звучит как: сделать боль отдельности главной линзой восприятия, удерживать её и объяснять через неё реальность, то есть проживать не реальность, а её проекцию через травму.
Третье решение — быть жертвой собственной жертвы, то есть объяснять происходящее исключительно через проекцию боли отдельности на себя, на других, на любой объект, событие и явление. Внутри этого решения фиксируется режим существования: либо бороться с бессилием, сопротивляться ему и напрягаться, пытаясь избежать, либо сдаваться и прятаться, то есть в любом варианте оставаться внутри жертвенной рамки и не выходить к прямому действию и прямому контакту.
Четвёртое решение — быть жертвой собственных бессознательных реакций на собственную боль, то есть отдавать управление автоматическим паттернам, а затем переживать себя как «захваченного» ими. Это решение делает бессознательное не фоном, а ведущей силой: оно как будто легализует автоматизм и превращает его в «мою природу», чтобы не видеть, что это выбор, который поддерживается.
Пятое решение — убивать в себе сознательность в плане мышления и осмысления реальности, включая реальность собственных состояний. Слово, которое включает этот механизм, — «отпускать», но по смыслу это решение «оставлять всё как есть» равняется притуплять и гасить способность мыслить, анализировать, объективно оценивать происходящее, соотносить свои состояния и решения с объективной реальностью. Здесь фиксируется отказ видеть закономерности, программы, циклы и их последствия, потому что само видение становится угрозой для привычного контура.
Шестое решение — поддерживать и укреплять каркас жертвенности как парадигму, то есть сделать «быть жертвой» не отдельным эпизодом, а основным способом жить. Это решение формирует общую рамку: жертвенность становится не реакцией на боль, а структурой тела и мышления, как будто парадигма проходит вдоль мышечного скелета, и тогда критическое мышление и объективная оценка воспринимаются как несовместимые с «жизнью жертвы», а значит подлежат отключению.
Седьмое решение — отказываться от любой поддержки: от протянутой руки, от помощи, от тепла и человеческого отношения, причём не только внешне, но и внутренне — от способности распознавать поддержку, принимать её и использовать разумно, оставаясь способным действовать самому. Это решение превращает помощь в угрозу: если помощь принята, то рушится основа парадигмы жертвы, поэтому поддержка либо обесценивается, либо не замечается, либо отвергается.
Восьмое решение — не протягивать руку помощи другим, то есть не поддерживать и не помогать, оставаясь в сознании и на одном уровне с людьми, и не признавать одновременно собственные способности и способности других. Здесь решение закрепляет изоляцию как норму: если я не принимаю поддержку и сам не поддерживаю, то отдельность становится самоподдерживающейся, а контакт превращается в риск, который лучше не допускать.
Девятое решение — запускать и перезапускать игры в мнимую самостоятельность, которые здесь равны взрослости, зрелости, развитию. По сути это решение: компенсировать бессилие не реальными действиями, а психическими защитами и игровыми конструкциями, в которых создаётся ощущение «я самостоятельный», «я взрослый», «я зрелый». В этих играх важно не достижение, а ощущение; поэтому они легко перезапускаются и становятся бесконечным способом избегать прямого столкновения с реальными возможностями и ограничениями.
Десятое решение — удалять и убирать из памяти всё, что связано с эпизодом: воспоминания, фрагменты, аспекты, структуры, взаимосвязи, с глобальной целью забыть сам эпизод и забыть себя — и в связи с ним, и вне связи с ним. Это решение не просто вытесняет материал, оно вырезает доступ к нему, чтобы невозможным становилось само прояснение, а значит невозможным становится и выход из цикла.
Одиннадцатое решение — переворачивать факты и объективную информацию, связанную с эпизодом, то есть ломать прямое видение реальных взаимосвязей, закономерностей и решений, стоящих за происходящим. Это решение нужно для опускания себя на уровень эпизода: если факты перевёрнуты, то эпизод не может быть завершён, он становится «вечным», и я продолжаю жить на его уровне, подтверждая парадигму жертвы.
Двенадцатое решение — принимать множество мелких решений отказа от себя и собственных способностей, чтобы снова и снова перемещать себя на уровень жертвы относительно этого эпизода. Это решение оформляет процесс постепенного погружения: не одномоментный провал, а серия отказов, где каждый следующий отказ становится проще и естественнее, потому что предыдущие уже создали колею.
Тринадцатое решение — создавать пространство для отключения: пространство эйфории и приятных ощущений, в котором можно барахтаться в «хорошо», чтобы не видеть, что происходит вокруг. Это решение организует отдельный выход: если реальность и боль нельзя выдержать, то создаётся компенсаторная «приятная зона», где отключённость выдаётся за отдых, за свободу или за облегчение, хотя по сути это продолжение того же цикла — не видеть, не чувствовать, не думать, не присутствовать.

Приказываю себе найти и проявить пространство, которое я создал для выполнения всех этих решений.

Это пространство переживается как отдельный слой отключённости, где приятные эмоции и ощущения становятся способом прятаться и «болтыхаться» в эйфории, чтобы не смотреть на происходящее в реальности и не входить в прямой контакт с собой. Внутри этого пространства отключение выглядит как будто бы облегчение, но по смыслу оно является технологией поддержания всех перечисленных решений: не впускать, не принимать, не видеть, не помнить, не осмыслять и оставаться на уровне эпизода, не выходя к целостному присутствию.

Уровень 1

Состояние такое, что меня буквально всё напрягает, и я чувствую в себе эту «быковость», то есть упрямство, направленное наружу, горделивость и какую-то черствость, тоже направленную наружу, как попытку что-то показать или доказать, как привычку демонстрировать, что я «что-то могу». Я вижу, что это не про реальную способность, а про имитацию: я как будто вызываю в себе нужные эмоции, нужные чувства, подтягиваю воспоминания о том, как я мог, как был способен раньше, и за счёт этого создаю ощущение компетентности, хотя под этим слоем присутствует много боли, которой не хочется касаться и которую не хочется воспринимать.
Сейчас проявляется идея, что всё моё жизненное пространство будто бы соткано целиком из боли: я словно оглядываюсь вокруг самого себя и всё, что вижу и как воспринимаю, оказывается кластерной болью, огромным множеством кластеров — более точнее, множеством разных видов боли: боль от бессилия, боль от неудач, боль от разделённости, боль от того, что я что-то не могу. И вместе с этим существует целый набор реакций — раздражение, раздражительность, вспышки, общее напряжение, так что получается одно слитое пространство, в котором одновременно присутствуют и паттерны формирования боли, и сценарии её создания, и сами реакции на эту боль.
Я вижу, что эти пространства боли вмещают в себя, по сути, всё реактивное содержимое: множество запрограммированных реакций «по любому поводу», но при этом они не осознаются как конкретные механизмы, а воспринимаются мною как общие объёмы, внутри которых меня как будто нет. Это выглядит как объёмы собственной бессознательности, как пространства, которые существуют вокруг, заполненные и структурированные, и я, оглядываясь, нахожу именно их — пространства бессознательности, целиком заполненные структурами и реакциями. На их фоне я чувствую, что меня невероятно мало, что ресурса и сил невероятно мало, как будто моё сознание — это условная точка, а всё остальное — огромный объём структурированного, заполненного пространства, которое буквально составляет «всё вокруг».
Внутри этого фона поднимаются куски и фрагменты восприятия из памяти, которые я пытаюсь улавливать и рассматривать, но я вижу общий глобальный процесс: моё намерение и моя цель направлены не на реальность, а в сторону ума. Получается, что все процессы и решения, которые я выполняю, имеют одну глобальную цель — смотреть не в реальность, а смотреть в пространство ума, и тем самым выполнять процесс невзаимодействия с реальностью, то есть отказа от взаимодействия с реальностью в сознании. Я продолжаю смотреть в ум, учитывать информацию именно оттуда и на основании этого строить так называемые решения, оценивать происходящее в реальности через эту умственную перспективу, где всё упирается в боль и целиком переводится в ум, то есть в ловушку ума, в тот или иной процесс умственного восприятия, в то или иное «глючение».
Постепенно я перевожу всё своё восприятие в этот режим: через ум, через такую подзорную трубу, через туннельный взгляд, где я выбираю определённый участок в области ума и смотрю через него, вместо того чтобы взаимодействовать с реальностью в сознании и воспринимать реальность целостно. И отсюда возникает общее чувство нецельности: как будто один глаз закрыт, а другой смотрит, то есть один глаз смотрит в объективную реальность, в происходящее, а другой смотрит в «якобы осознанное» восприятие, в отдельную умственную картинку, и эти два потока не складываются в единое видение.
Глобально здесь проявляется один процесс уничтожения собственного восприятия: я отворачиваюсь от реальности и начинаю смотреть в сторону ума, начинаю бежать в ум и бежать от реальности, выполняя процесс разворота. Я как будто создаю фундамент, чтобы развернуться и «смотреть», но при этом принимаю решение не быть с реальностью в сознании, а отключаться, то есть буквально выполнять процесс отключения сознания. И дальше основная идея становится прямой и простой: я отказываюсь быть в реальности, отказываюсь находиться в реальности в сознании.
ЦИ
Проявляется постоянное состояние, что мне всё время что-то мешает, как будто мешает непрерывно. И здесь я становлюсь словно бы «шизофреником» в описательном смысле этого состояния: я одновременно воспринимаю то, что происходит в реальности, и одновременно воспринимаю то, что происходит в рамках отдельного восприятия, в делении на «внутри» и «снаружи», то есть я живу сразу в двух перспективах, которые друг друга не соединяют, а только усиливают разделённость и напряжение.

Уровень 2
Здесь очень много эмоциональных реакций злости и раздражения на собственное бессилие, и это бессилие переживается не как отдельная мысль, а как постоянное фоновое давление. Словно бы перед моими глазами висит невидимая «пелена» или линза, от которой я пытаюсь избавиться, потому что она искажает восприятие реальности и одновременно создаёт само это искажённое восприятие. Я ощущаю, что не справляюсь, и на этом фоне начинаю принимать множество решений, но по сути это выглядит как дёрганье: я пытаюсь метаться, потому что внутри стоит идея, что «с этим можно справиться» и «с этим нужно справляться».
Парадокс в том, что я одновременно чувствую в себе силу и ресурсы, чувствую контакт со своей ресурсностью и способностями, и именно это создаёт иллюзию, что я смогу «победить» это состояние, но в реальности это превращается в попытку избавиться от него через взаимодействие с реальностью, то есть через активность и действия, которые одновременно опираются на субъективное умственное восприятие. Я смотрю на одно и вижу одно в реальности, но в тот же момент в субъективном восприятии запускается слой оценок, домыслов, догадок, согласований, попыток быть «безоценочным», то есть любых умственных игр, на основе которых и осуществляется процесс уничтожения восприятия.
Именно здесь создаётся и закрепляется туннельный синдром: через разделение восприятия, через то, что я всё больше и больше переношу внимание в сторону ума, и через это пытаюсь избежать реальности, прекратить видеть и чувствовать собственное бессилие. Бессилие в этой точке переживается как программный процесс, который уже начался и который невозможно остановить, и при этом я всеми правдами и неправдами пытаюсь его остановить — упрямо, слепо, с намерением сбежать от самого факта, что цикл начат и что остановить его «нельзя».
Здесь запускается процесс фрагментации сознания: я начинаю множественно делить собственное сознание и собственное восприятие, как будто режу его по горизонталям, вертикалям и диагоналям, огромными кусками пространства, обрезая и отсекая целостность восприятия. Постепенно это приводит к тому, что я просто отключаюсь, потому что находиться в сознании становится слишком больно: боль разделённости, от которой я пытаюсь убежать, оказывается именно той болью, которую я же и создаю своим делением. И тогда я всё больше отключаюсь и выхожу из сознания, перестаю смотреть на окружающее пространство и оглядываться вокруг, и вместо целостного восприятия остаётся узкий коридор — синдром туннельного видения.
В этом туннеле всё, что вокруг, включая процессы и программы его создания, включая структурирование под него, я постепенно отказываюсь воспринимать, и дальше это превращается в отказ знать, что на самом деле происходит в реальности. Я как будто погружаюсь внутрь этого коридора, а остальная реальность перестаёт быть доступной как поле фактов и прямого восприятия.
ЦИ
Отказ: я отказываюсь от способности знать, что происходит в реальности, и этот отказ оформляется через бесконечные умственные игры, которые заменяют прямое видение и превращают любое событие в повод для очередной внутренней операции, из-за которой восприятие всё больше сужается и всё меньше остаётся самого меня как присутствия.

Уровень 3
Здесь очень много неудобства, неловкости и стеснённости, и это ощущается глобально, как будто я не просто «нахожусь» в реальности, а всё время пытаюсь выглядеть как человек. Словно существует набор правил, набор концепций, стереотипов, представлений о долге и «правильном поведении», которым нужно следовать, и о «неправильном», которому следовать не нужно. И я вижу, что в каждый момент я воспринимаю слишком много информации одновременно, и, вероятно, огромное количество ресурса тратится на то, чтобы раскладывать эту информацию по полкам, то есть поддерживать ту структуру деления восприятия, которую я описывал раньше — по горизонталям, вертикалям, диагоналям. Именно эта структура становится основой для постоянного разделения всего воспринимаемого: объектов, явлений, опыта, ситуаций, реакций — своих и окружающих, прошлого, настоящего, будущего, то есть всего, что составляет человеческую жизнь, а особенно — человеческие взаимоотношения.
Дальше запускается многократное деление на «хорошо — плохо», «правильно — неправильно», и на основании этого я создаю для себя систему запретов, систему ограничений, систему поощрений и систему наказаний, то есть множество внутренних систем, которые должны «заставить меня действовать». По сути я начинаю обращаться с собой как с дрессированной собачкой: или тянуть себя морковкой спереди, или подгонять страхом и наказанием сзади. И вместе с этим у меня складывается отношение к себе как к абсолютно беспомощному неудачнику, как к человеку несамостоятельному, неспособному сориентироваться самому, неспособному задать вопрос, изучить что-либо, спросить, коммуницировать, то есть неспособному к простому, живому и невинному познанию, когда в непонятной ситуации можно спросить и тем самым хотя бы направить мысль в сторону прояснения.
И поэтому сам момент «жизни» здесь существует за счёт того, что я пытаюсь жить по всем этим правилам и динамикам. Я либо пытаюсь им соответствовать, либо пытаюсь им не соответствовать, но по сути это одно и то же, потому что это один цикл и один процесс, который поддерживает во мне состояние собственной неуместности: ощущение, что я неуместен в реальности, что я неуместен как существующий, что я не должен поддерживать своё существование, удовлетворять свои потребности, а тем более — помогать удовлетворять потребности окружающих, находясь в сознании, в разумении, в способности мыслить самостоятельно и интегрировать информацию самому. И тогда сама самостоятельность начинает восприниматься как неправильная, как «неуместная», а правильным становится либо соответствовать придуманным правилам, либо демонстративно им не соответствовать, то есть снова жить в дуальности.
Эта дуальность — как побег от сознательного разумения и интеллектуальной активности к деятельности по правилам, по заготовкам, по шаблонам. При этом я вижу, что, убегая в правила, я всё равно трачу ресурс на создание и поддержание этих динамик, то есть я как будто сам строю ту систему, которая потом же и подавляет мою самостоятельность, а ресурс, который мог бы идти на прояснение и прямое действие, уходит на обслуживание внутреннего регламента.
Здесь я буквально отказываюсь иметь своё место в реальности, то есть давать себе место в реальности в отношении любых ситуаций, опытов и взаимодействий. Я отказываюсь допускать, что могу мыслить сам, размышлять самостоятельно, находясь в сознании, и тем самым создаю условия, при которых любые возможности взаимодействовать с реальностью как самостоятельный субъект оказываются как будто «неразрешёнными». Ключевое здесь — момент самостоятельности в мышлении: я как будто убираю его из допустимых вариантов, а то, что остаётся, — это не самостоятельность, то есть бытие частью целого, частью стада, частью массы, где вся энергия уходит либо на попытки соответствовать, либо на попытки бороться с соответствием, но в обоих случаях я не присутствую как думающий и выбирающий.
ЦИ
Всё, что связано с отказом от самостоятельности и с попыткой быть частью массы, здесь поощряется и поддерживается, а способность использовать интеллект по своему усмотрению, находясь в сознании, обесценивается и подменяется правилами, то есть сознание становится не инструментом жизни, а объектом дрессировки и контроля.

Уровень 4
Здесь такое состояние, где меня всё напрягает, и одновременно я чувствую себя тем, кто постоянно напрягает реальность одним своим присутствием. Я переживаю, что напрягаю любого человека, что само моё присутствие создаёт смуту, хаос и суету, как будто я приношу в пространство не ясность, а заражаю его напряжением. Это ощущается телесно: я как набор заведённых, взвинченных нервных клеток, как большой сгусток напряжения, как плотная масса нервного возбуждения, и это возбуждение непрерывно сопровождается телесными реакциями.
На этом фоне я постоянно чувствую утекание ресурса, как будто ресурс просачивается сквозь пальцы, и эта утечка формирует общее ощущение себя как неудачника, как человека постоянно неудовлетворённого собой, который раздаёт окружающим флюиды этой неудовлетворённости. Отсюда поднимается привычная связка восприятий: меня никто не уважает, меня никто не ценит, меня никто не любит, и в реальности для меня нет места, причём не только «для меня», а для моих чувств, для того, что я чувствую, и особенно для того, как именно я чувствую.
Здесь важно, что сама способность чувствовать, соприкасаться с чувственной стороной реальности, сопереживать и находиться в обмене с окружающей средой и людьми — это первичный слой, который присутствует до всяких ярлыков и оценок. До того, как я успеваю в пространстве ума дать чувствам оценку, повесить ярлык, применить шаблон, поднять из памяти концепт и начать объяснять, существует живая циркуляция — постоянный обмен, постоянное присутствие в сознании, где чувство является не объектом контроля, а способом контакта.
И именно эта сторона реальности здесь качественно подавляется: всё делается так, чтобы у меня не было ресурса и не было сил находиться в сознании в режиме этого обмена, потому что циркуляция — это постоянство, это необходимость присутствовать, это необходимость выдерживать контакт. Ресурса на это не хватает, и я вижу, что периодически «выезжаю» за счёт других частей своей жизнедеятельности, где ресурс ещё есть, поддерживаю себя как бы чужими участками, и на этом основании делаю ложные выводы: строю домыслы, концепции и иллюзии о том, что такое ресурс, что такое ресурсность, что такое распоряжение ресурсами, кто такой человек и что вообще происходит.
При этом в голове постоянно висит образ некоего абстрактного идеала — эталонного состояния «как должно быть», мифического идеала в вакууме. И на основе этого идеала строится вся умственная реальность: что бы я ни сделал, как бы ни сделал, какого бы качества ни была моя деятельность и каким бы ни был результат, я начинаю воспринимать и оценивать это не объективно, а субъективно — через набор умственных концепций, с более глобальной целью разоблачить себя как способного, обесценить себя как действующего. Это выглядит как постоянный процесс самосаботажа и саморазрушения, как бесконечная саморефлексия и отражение от собственного ума, которая растачивает ресурс, и в результате на деятельность и на сознание ресурса уже не хватает.
Глобально здесь проявляется один ведущий процесс: нагрузить себя настолько сильно фоновыми процессами и фоновой активностью — фоновыми размышлениями, приготовлением, приспособлением, адаптацией, стимуляцией и всем, что угодно ещё — чтобы качественно сократить свой ресурс за счёт количественного шума. То есть я создаю внутри себя такой объём фоновой работы, чтобы остаться в состоянии, неспособном действовать, причём парадоксально — я продолжаю действовать, но действовать так, чтобы не создавать адекватные результаты, не поддерживать устойчивую деятельность и не получать прогнозируемые, ожидаемые и качественные результаты, соответствующие моим реальным способностям. Я перегружаю себя этими процессами и истощаю ресурс, чтобы затем иметь «доказательство» собственной неспособности и основания для дальнейшего самообесценивания.
ЦИ
Здесь центральная идея связана с действием, но именно с способностью действовать так, чтобы получать результат и оставаться в контакте с ним: не только создать, а затем отказаться или разрушить, а создать, обладать созданным, пользоваться им и через это поддерживать взаимодействие с реальностью. И именно эта способность взаимодействовать с реальностью, оставаясь в сознании, здесь оказывается тем, что постоянно подрывается через перегрузку, идеализацию и самосаботаж.

Уровень 5
Здесь очень много сдержанности и одновременно такое намерение, которое я уже описывал в связи с этим эпизодом: показать, что мне плохо, что у меня «что-то не так» с телом, что барахлит тот или иной орган, тот или иной аспект телесного взаимодействия с реальностью, что есть сбой, дискомфорт, физическая слабость. Это выглядит как стратегия, активированная с детства, с самых ранних лет: я вижу, что когда я притворяюсь больным или довожу себя до состояния, в котором мне реально телесно плохо, другие начинают делать за меня, и это закрепляется как рабочая схема.
Из этого складывается целая среда представлений о реальности и о моих собственных «перформансах» — о выставлении напоказ собственного неблагополучия, собственной болезненности и дискомфортности. Причём здесь важно, что речь не только о демонстрации, а и о предварительном доведении себя до таких состояний, где мне физически больно: через системы аскез, через самонаказание, через создание ограничений, а затем через преодоление этих ограничений, через борьбу и противоборство с самим собой. Всё это приводит к результату, к точке реального бессилия, где я буквально телесно чувствую себя либо не очень хорошо, либо откровенно плохо.
И здесь я вижу, что мой понятийный аппарат «здоровья» устроен очень поверхностно: здоровье воспринимается просто как отсутствие симптомов в моменте, без понимания механики, биомеханики и процессов, особенно сознательных процессов и программ, которые влияют на тело. Эти моменты не учитываются и не воспринимаются, и логика здесь действительно детская: оперировать только уровнем «симптом есть — плохо, симптома нет — хорошо», и на этом уровне автоматически рождается знание, что «мне помогут», что есть мир взрослых, который обо мне позаботится: я ребёнок, они взрослые. И эта позиция переносится на людей вообще, будто бы все вокруг — взрослые, а я — ребёнок, о котором должны заботиться, и рядом с этим существует вера в чудо, в волшебство, в способы получить желаемое без взаимодействия с реальностью и без собственных усилий.
Получается, что весь мой язык — и в теме деятельности, и в теме здоровья — несёт интонацию жертвы. За словами стоит фоновое эмоциональное состояние подавленности, пригруженности, депрессивности или около депрессивных состояний, из которых я говорю о себе, о чувствах, о желаниях, и из которых я воспринимаю помощь и поддержку других людей. И когда мне предлагают реальную помощь как человеку, который способен справляться сам, я автоматически стремлюсь упасть на уровень жертвы, чтобы принять эту помощь именно с позиции жертвы. С ресурсной точки зрения у меня будто нет способности принять поддержку адекватно и воспользоваться ею, и вместо этого меня больше интересует возможность получать результат, ничего не делая, то есть существовать как ребёнок, которому «достаточно просто быть».
В этой же зоне я вижу истоки и корни эзотерических установок о доверии «вселенной», «Богу», «жизни», «судьбе», где за красивыми словами фактически стоит надежда, что обо мне позаботятся без моего участия. И рядом с этим работают собственные механизмы, которые бесперебойно крутят лопасти отказа от себя: уничтожение собственных способностей, создание эйфорических состояний, поддерживающих идеи абсолютного доверия, и всё это становится способом не встречаться с реальностью действия.
Глобально здесь проявляется стремление жить, не напрягаясь, то есть не прикладывая усилий. Я формирую стиль мышления и паттерн поведения из позиции жертвы, потому что напрягаться для меня больно, а действие в моём уме плотно ассоциировано с напряжением. Напряжение воспринимается как болезненное и сопровождаемое болью, и на этом строится ощущение, что мне реально больно действовать в реальности: даже идея сделать что-либо самому может вызвать телесные реакции, вплоть до рефлекторного отвращения, а чаще — эмоциональные реакции на собственное бессилие. И эти эмоциональные реакции, по сути, и создают «реальность» бессилия: жертвенное состояние становится единственно возможным и объявляется объективным центром, вокруг которого выстраивается всё остальное.
ЦИ
Здесь центральная идея — отказ от себя как от того, кто способен: отказ от своих способностей, отказ от себя как субъекта действия, отказ от возможности быть в реальности и применять способности в реальности, то есть отказ от собственной взрослости и собственной дееспособности как таковой, чтобы оставаться в парадигме, где «мне должны», «за меня сделают», и где любая попытка действовать воспринимается как боль и угроза.

Уровень 6
Здесь очень отчётливо видна вся эта история о том, насколько мои ожидания, представления и исходная идея не соответствуют реальности. Изначально у меня есть, по сути, идея получать результат, ничего не делая, то есть не прикладывая усилий, а «через игру». Пространство игры создаётся так, чтобы оно работало без меня: все персонажи, линии поведения, линии коммуникации как будто должны идти автоматически, словно система сама будет приносить результат, а я буду присутствовать номинально, как наблюдатель или как тот, кому «должно» прийти.
Но то, что реально получается, приводит меня не к облегчению, а к жёстким условиям, где у меня уже нет сил и ресурса даже сопротивляться происходящему. Возникает настолько сильное бессилие, подкреплённое накопленным негативным опытом, накопленной болью и реакциями на эту боль, что всё это сливается в одну сплошную подавленность, в состояние общей подавляемости по отношению ко всему. И дальше бессилие становится бессилием по отношению к собственному бессилию, то есть возникает ощущение, что лучше просто выключиться, лучше ничего не делать, не превозмогать, не бороться и не сопротивляться.
Я вижу, что в моменты принятия таких решений это не выглядит как «осознанный выбор», а как точка, где боли становится слишком много в один момент. Боль здесь особенно усиливается от взаимодействия с теми, кто обладает ресурсами, кто способен действовать в сознании, находиться в реальности и получать реальный результат. Само замечание этого, увиденное из моей узкой «колокольни», из позиции части личности, из позиции отдельной субличности, выбивает меня из равновесия, выводит из остатков сознания, и я начинаю злиться, агрессировать, источаться эмоциями, то есть реакция становится не анализом и не прояснением, а выбросом.
Внутри этого состояния у меня проявляются два классических паттерна поведения. Первый — я вдавливаю шею и голову, как будто «подныриваю», становлюсь под кого-то или под что-то, становлюсь частью структуры, частью системы, выбирая податливость и подавление себя. Второй — я нападаю на других, но нападение идёт туда, где безопаснее: на более слабых, чем я, и в памяти это связано с эпизодами срывов, например на младшей сестре, или на тех, кто телесно и физически слабее, и сюда же у меня проваливается категория женщин, как будто я заранее записываю их в «слабую группу», где моя агрессия может реализоваться. Ключевой смысл этих нападений — причинить боль, чтобы почувствовать себя живым, потому что в такие моменты у меня как будто «горит ресурс», и появляется иллюзия телесности, иллюзия присутствия сознания в теле. Получается, что насилие и подавление — это два конца одной и той же палки: оба механизма выводят меня из остатков сознания в эмоциональный порыв, в эмоциональный срыв, которым я не управляю в моменте возникновения, и в котором я фактически перестаю управлять собой.
Под этим я вижу ключевое намерение: отключиться, вообще не быть в сознании. Реальность переживается как противная, как раздражающая, как невыносимая именно потому, что нахождение в реальности в сознании у меня ассоциируется с болью и напряжением. И тогда проще отключиться, а процесс отключения происходит через активное эмоционирование. Я попадаю в ситуации и опыты в рамках тех игр, которые я же и создаю, и дальше как будто кто-то «в кавычках» выводит меня на эмоции, но по сути это моя собственная игра: я активно эмоционирую, наблюдая отражение внутренних сценариев, более глубинных игр и структур, которые сам же не осознаю, и это приводит к выбросам эмоций, которые и становятся механизмом отключки сознания.
ЦИ
Тотальная идея здесь звучит так: находиться в сознании становится невыносимо больно, поэтому единственный выход — отключиться из сознания вообще, то есть прекратить присутствие, прекратить видение и прекратить осмысление, заменив их эмоциональным срывом или подавлением, которые дают иллюзию облегчения, но по сути лишь закрепляют цикл.

Уровень 7
Здесь проявляется пространство, которое можно назвать сумасшествием, как будто это «сумасшедший дом»: множество голосов, множество фантомных следов, вспышек, образов и привидений из памяти, которые возникают совершенно бесконтрольно и в тот же момент исчезают. Это выглядит как поток фрагментов — частей собственного сознания, связанных с историями и воспоминаниями, которые вспыхивают и тут же гаснут, не оставляя устойчивой линии, не формируя целостного восприятия.
Моя позиция здесь — негласное наблюдение и одновременно негласное соглашение: я соглашаюсь наблюдать то, что есть, и ни к чему не соприкасаться, ничего не касаться, не входить в контакт ни с одним из этих фрагментов. Это ощущается как автоматический процесс: любые воспоминания, любые записи о моих усилиях, которые я когда-либо прикладывал, в тот же момент, как я их наблюдаю, превращаются в пустоту и исчезают из восприятия. И тогда само это пространство начинает ощущаться как буферная зона — буфер между «тем и этим»: между реальностью, в которой я уже не обладаю ресурсом и силой действовать, осознавать и взаимодействовать в сознании, и анти-реальностью, где меня уже как будто нет, где остаётся пустота.
Я вижу, что я переношу себя именно в пространство этой буферной зоны, и она воспринимается как очищение, как некое чистилище: освобождение от памяти о выполнении процессов, сценариев и игр. И смысл этой «очистки» в том, чтобы цикл мог повториться, причём повториться технически идентично: меняются декорации, меняется количество ресурса, его становится меньше, но сама структура и суть повторения остаются теми же.
Здесь проявляется процесс очистки памяти как процесс снятия внимания. Это выглядит как снятие внимания со всех частей структуры личности, которую я здесь создаю, то есть со всех частей и процессов, потому что здесь часть и процесс фактически одно и то же. Внутри этого происходит последовательное выключение связи: внимание отцепляется, и вместе с этим исчезает возможность удерживать в осознании хоть какую-то линию, хоть какой-то смысловой контур, хоть какую-то реальную опору.
ЦИ
Центральная идея здесь — переход в пустоту как во второй режим, в режим несуществования. Когда нет взаимосвязи и нет того, чем можно соприкоснуться с реальностью, остаётся пресловутая пустота, в которой нечем зацепиться, и именно эта пустота становится итоговой формой существования внутри цикла.

Уровень 8
Здесь меня «ничего не напрягает» в кавычках, то есть исчезает то, что я обычно называю напряжением с позиции собственной жертвенности, как усилие и как необходимость действовать. Здесь мною как будто вообще не осуществляется импульс движения: состояние абсолютной статики и абсолютной стабильности, состояние «труп». При этом ощущается тонкая эйфория, улавливаемая приятность, как будто поверх пустоты ложится мягкая эмоция, создающая иллюзию, что всё нормально.
Я вижу сильный перекос в сторону эмоций, и само состояние опустошённости начинает восприниматься как «состояние после интенсивного труда». Это берётся из более глобальных представлений о деятельности: как будто опустошение равно результату действия, как будто истощение — это «правильная плата» за сделанное. Но если смотреть глубже, то сам процесс «действовать» у меня изначально встроен в цикличность и связан с болью: действовать как способ избегать боли, избегать возможностей проявляться в сознании и постепенно превращать себя в автоматизмы. И когда я уже превращён в автоматизм, или, по крайней мере, наполовину автоматизировал свою деятельность и действую «на автомате», после этого возникает ощущение приятной усталости, как после тренажёрного зала.
Я вижу, что это сильное искажение восприятия: состояние опустошения для меня здесь считается нормой, и более того — нормой, к которой нужно возвращаться, нормой, к которой нужно приходить как к итоговому пункту каждого цикла. Ключевое слово здесь именно «цикл», потому что любая программная деятельность — бессознательная, автоматическая — рано или поздно по ресурсу приводит к истощению, к потере себя и к той самой аннигиляции, то есть к внутреннему исчезновению. И этот процесс сопровождается приятными эмоциями и ощущением достижения «эффектов» от игр, что как раз отключает бдительность, отключает внимательность, отключает разумность и даёт возможность глючить дальше: делать ложные выводы, принимать неразумные решения, повторять циклы, воспроизводить циклы и не видеть глобального процесса их запуска, перезарядки и опьянения.
Кроме одного основного процесса здесь фактически ничего не остаётся: отключиться и перестать существовать, перестать думать об этом пространстве, перестать касаться его, реально исчезнуть. Это не выглядит как активное решение, это выглядит как финальная форма цикла, где присутствие уже не удерживается ни через мысль, ни через действие, ни через контакт.
ЦИ
Сама центральная фиксация здесь — отказ от существования в реальности как от живого присутствия, при сохранении видимости «всё хорошо». То есть формально я как будто не отказываюсь от реальности, и это выглядит как «нормально», но по сути это состояние является мягкой формой ухода: реальность остаётся фоном, а я — выключенным, опустошённым и согласившимся на исчезновение как на норму завершения цикла.

ЦТ
Здесь проявляется общее, глобальное состояние: я что-то не могу. Я ощущаю и чувствую бессилие, причём не как частный эпизод, а как фоновое состояние, которое воспринимается мной как общее — и для меня, и как будто бы для всех. Это состояние, в котором я способен лишь реагировать на собственное бессилие, и само пространство здесь становится пространством невозможности осуществить и применить собственные способности, собственные части. Я чувствую ресурс, чувствую ресурсность, чувствую наличие ресурсной части, но одновременно вижу невозможность применить её в реальности.
Из-за этого приходится «изобретать велосипеды», то есть создавать автоматизмы, которые должны якобы дать возможность что-то сделать. Но по сути эти автоматизмы — способ сбежать от бессилия, и именно через попытку сбежать от бессилия я это бессилие и создаю, то есть палка с двумя концами и две стороны одной монеты: я пытаюсь уйти от невозможности, но тем самым формирую пространство, в котором невозможность закрепляется и становится базовой.
Дальше проявляется уничтожение пространства собственной деятельности, точнее — уничтожение самого сознания как пространства деятельности. Это не про реальные обстоятельства, а про выдуманный образ того, как «должно быть», который превращается в пространство уничтожения сознательных способностей взаимодействовать с реальностью. И это уничтожение происходит через уничтожение собственного восприятия: уничтожив восприятие, я не могу взаимодействовать с реальностью, потому что на неё просто не смотрю. Я буквально отворачиваюсь от реальности и смотрю в ум, и тогда остаются только циклы, цикличности, автоматизмы и полуавтоматизмы, а пространство превращается в пространство уничтожения способности воспринимать реальность, чтобы взаимодействовать с реальностью не напрямую, а через собственные глюки, программы, образы и умственные игры.
Ключевой момент — пространство уничтожения восприятия. И при этом заявленная цель как будто бы обратная: взаимодействовать с реальностью, но не напрямую, а «через умственные игры», через разного рода конструкции, которые должны заменить прямой контакт. И дальше возникает состояние сильной оглушённости: как будто в тот момент, когда я оказался в теле, я столкнулся с необходимостью осознавать телесные потребности и удовлетворять их, и это переживается как оглушающий стресс. Само «быть в теле» выглядит как огромная нагрузка: куча процессов, всё необходимо, за всё нужно отвечать, всё контролировать и осознавать, и это переживается как невыносимое требование.
На этом фоне возникает требование осознать всё пространство игры: все составляющие части, импланты, программы, атрибуты, контракты, средства воздействия и контроля, сущности, субличности, экраны, блокировки — всё, что было внедрено или создано мной. И пространство этой игры ощущается как глобальное пространство, которое присутствует буквально с самых первых моментов жизни, как пространство, куда можно убежать от столкновения с реальностью. Реальность как будто «кричала» всё сильнее по мере того, как происходящее становилось ближе, и вместе с этим крепла необходимость иметь место, куда можно отступить.
Здесь проявляется механизм раздвоения восприятия: как будто возникает потребность выбирать — смотреть в реальность или смотреть в ум, и сами «глаза» как будто разбегаются, и это само по себе болезненно. Появляется необходимость осознать последствия всей этой структуры игры и её подлинное влияние, и на этом фоне поднимается очень сильное состояние смирения с собственной жертвенность и смирения с собственным бессилием, как будто я заранее соглашаюсь, что иначе быть не может.
Состояние трансовое: как будто я даже не дышу, и внутри присутствует формула «есть как есть», в которой нет движения, а есть только дальнейшее зависание и продолжение. Общий фон всех этих состояний — разочарование в реальности, неприятие реальности, тяжесть и тяжёлость нахождения в реальности в сознании. И глобальный эффект, глобальные последствия здесь такие, что сам момент нахождения в сознании начинает восприниматься болезненно и как напряжение, и тогда запускается основной выход — уход в ум, уход в автоматизмы и уход в цикл, который поддерживает то, от чего я пытаюсь убежать.