Создавание иллюзий, защит и самообмана, чтобы не осознавать реальность

Краткая аннотация

Документ описывает процесс выявления глубинного механизма самообмана, в котором человек избегает осознанного контакта с реальностью, подменяя его имитацией работы и мышления. Центральной темой является отказ от взрослой позиции и ответственности, поддерживаемый системой масок, контроля и страха. В тексте последовательно раскрывается, как даже попытки самонаблюдения и психологической работы могут становиться частью защитной структуры, усиливая её, и фиксируется критическая точка — необходимость перехода от имитации к реальному наблюдению и действию.

2022_02_06

1
Был хороший повод пронаблюдать, как я перескакиваю из одной позиции в другую по этому поводу; впервые удалось настолько отчётливо увидеть это как бы со стороны, пусть и частично вне сессии. Сначала я говорю: «Как же так, я ведь всё делала правильно, я ревакцинировалась, я же такая хорошая девочка», после чего Серёга отмечает: «Нет, это позиция», и почти сразу возникает новая реакция — «Нет, я сейчас это переборю, я изо всех сил буду сопротивляться ковиду и тогда не заболею по-настоящему».
Это оказалось очередным примером отрицания реальности, причём в довольно жёсткой форме; затем я начала себя жалеть, после чего полностью скатилась в детскую обиду на то, что всё это вообще происходит. Спустя некоторое время я смогла посмотреть на происходящее более спокойно, прожила это состояние в течение пары часов и заметила, что в целом всё не так уж плохо: чувствую я себя нормально, лекарства для лечения нас обоих есть, никто не болеет тяжело, действия по подготовке действительно были выполнены, а результат, по сути, ожидаемый, учитывая, что в городе идёт масштабная пандемия с рекордными показателями.
В итоге я пришла к состоянию, в котором смогла признать, что нахожусь в порядке, поскольку всё, что была готова сделать, я сделала, и происходящее — это прямой результат моих действий; остаётся лишь проявить терпение, долечиться и выспаться. При этом вначале наблюдался настоящий калейдоскоп состояний, который разворачивался буквально за полтора часа.
Я не могу сказать, что само наблюдение мгновенно прекратило эти переключения, однако оно немного помогло в том смысле, что сегодня я пришла заранее и без прежней тревожности, без ожидания чего-то ужасного или неприятного. Появляется некоторое понимание того, что проработки — это пространство, которое я добровольно беру на себя как задачу, и что это, по сути, навык, в котором бессмысленно ожидать мгновенного результата, будто я просто приду и сразу всё получится только потому, что я умная или способная.
Это больше похоже на процесс изучения языка: сейчас я говорю по-английски почти на уровне носителя, но этому предшествовали годы практики помимо школы, и это был именно навык, который нельзя было развивать выборочно, занимаясь только тем, что нравится. Здесь так же требуется планомерная работа — возвращать внимание, фокусироваться на задачах и целях и просто выполнять действия, понимая, что результат будет накапливаться постепенно, а не возникать сразу.
В результате исчезает прежняя тревожная установка, с которой я приходила на сессии, ожидая, получится ли у меня и что подумают обо мне, вплоть до ощущения, что это может быть последняя попытка; сейчас становится очевидно, что это не так, если я сама не буду намеренно упираться и блокировать процесс. По сути, это нормальный путь с промежуточными блоками, при котором я, опираясь на свой жизненный опыт, вполне способна добиваться результатов.
Мне это показалось более здоровой аналогией того, как следует подходить к этому процессу, поскольку раньше присутствовало ожидание, что проработки позволят сразу стать «лучшей версией себя» и убрать только то, что мне не нравится, как это часто происходит в классической терапии, когда человек приходит с конкретным запросом и хочет работать только с выбранными аспектами. Однако такой подход предполагает игнорирование текущего состояния и собственной позиции, что в рамках ТЕОС не даёт устойчивого результата и может приводить к длительному сопротивлению.
Поэтому более рабочей выглядит метафора постепенного освоения навыка, как в случае с обучением езде на велосипеде или изучением языка, где требуется вложение времени и усилий, а результат приходит через регулярную практику и принятие самого процесса обучения.

2
Проработка фиксированного состояния с фразой «Я думаю». Говорить фразу «Я думаю» и проговаривать свои реакции на неё.
Когда я произношу «Я думаю», в первую очередь возникает слабое доверие к тому, что я действительно думаю; скорее появляется ощущение, что я не очень понимаю, что такое думание, и у меня есть лишь смутное представление о том, как это должно происходить «правильно». Одновременно с этим появляется чувство, будто сам факт произнесения «Я думаю» уже означает, что я работаю, что я двигаюсь в правильном направлении и что это действие само по себе должно каким-то образом приближать меня к результату, приобретая характер почти полуволшебного механизма.
Фраза «Я думаю» начинает восприниматься как подтверждение того, что я выполняю свою часть работы и договорённости, что я стараюсь и прикладываю усилия, даже если я делаю это неправильно; при этом возникает ощущение, что я просто делаю как умею. В этом состоянии я скорее имитирую то, что понимаю как процесс мышления, ориентируясь на то, как, как мне кажется, думают другие, при том что на самом деле я не знаю, что это такое, но изо всех сил стараюсь соответствовать и притворяюсь, формулируя мысли, вербализуя ощущения и восприятие в словах.
Внутри этого процесса я начинаю строить логические связи, и если их нет, то стремлюсь их найти и сконструировать, а если воспринимаемое выглядит нелогично, я подгоняю его таким образом, чтобы оно выглядело более приемлемо, что по сути является не решением, а притягиванием ответа под заранее заданную форму. Когда я говорю «Я думаю», у меня появляется ощущение, что я смотрю на то, что есть, обозреваю своё пространство и осознание, однако фактически я начинаю рассеивать внимание, увлекаясь этим псевдонаблюдением и постепенно «растекаясь» в процессе.
Фраза «Я думаю» также воспринимается как выполнение затратного процесса, в котором я трачу силы и одновременно ожидаю, что за этим обязательно последует результат, формируя ожидание некой взаимности, будто мне что-то должно вернуться в ответ на вложенные усилия. Это закрепляется представлением о том, что «Я думаю» — это и есть работа в сессиях, важный и необходимый процесс, который подтверждает, что я делаю всё как нужно.
При этом само состояние «Я думаю» по сути оказывается трансовым, в котором я занимаю пассивную позицию, ожидая, что мысли будут как будто «приходить» извне, словно от ума, и я нахожусь в ожидании озарений, не задаваясь вопросом об их реальном источнике. Фактически же я сама генерирую эти мысли, создавая их как имитацию процесса работы, продолжая ожидать от себя неких ответов и одновременно производя их.
В этом состоянии возникает ощущение ненастоящести происходящего, как будто я просто притворяюсь, удерживая в сознании образ «правильной» себя, которая сейчас работает, и цепляясь за эту картинку как за красивую иллюзию, которую мне не хочется отпускать, поскольку она позволяет воспринимать себя как действующую и соответствующую ожиданиям.
Приказываю себе найти и проявить, в чём я сейчас нахожусь.
Я нахожусь в позиции старательного имитатора работы, в роли «притворщицы-отличницы», для которой сам факт старания становится основанием для самооценки. Работа воспринимается как нечто важное, чему я придаю особую значимость, а проработка — как процесс, связанный с усилиями и затратой энергии, который необходимо выполнять срочно, поскольку возникает ощущение, что улучшение также должно происходить срочно.
Одновременно присутствует чувство, что я чего-то не успеваю, что необходимо догнать некий результат, получить быстрый прогресс, как будто существует ограниченное окно возможностей, в течение которого нужно успеть достичь изменений; в противном случае может исчезнуть сама решимость работать, если не будет положительного подкрепления, одобрения или хотя бы внутреннего «поглаживания».
В этой логике я начинаю сама себя хвалить за усилия, независимо от их реальной эффективности, фиксируясь на том, что я стараюсь, трачу силы и «работаю над собой», даже если это усилие по сути является имитацией. Таким образом, я поддерживаю образ себя как ценного и «хорошего» человека, избегая столкновения с тем, что на самом деле я могу делать не то, что требуется.
Фактически это приводит к подмене реальной работы созданием усилия как такового, когда я напрягаюсь, фиксируюсь на этом напряжении и затем хвалю себя за сам факт напряжения, тем самым сохраняя положительный образ себя. Внутри этого процесса возникает стремление удерживать себя в позиции «хорошей», поскольку альтернатива воспринимается как попадание в категорию «виноватой», без промежуточных состояний, что указывает на чёрно-белую структуру мышления.
Поскольку состояние «хорошей» для меня редкое и ценное, оно приобретает почти сверхценный характер, из-за чего я начинаю за него цепляться и избегать признания того, что в текущий момент я могу действовать неэффективно или находиться в иллюзорной позиции.

3
Приказываю себе найти и проявить позицию, которую я сейчас занимаю.
Это позиция «хорошей девочки», которая по своей сути не является взрослой, поскольку в ней присутствует ожидание похвалы, одобрения и потребность быть «хорошей», соответствующей ожиданиям; при этом, несмотря на то что я уже выросла, я не воспринимаю себя как взрослого человека и не действую из взрослой позиции. Вместо этого я имитирую поведение, которое в моём представлении соответствует тому, как «нужно» себя вести, начиная с перемещения в позицию ребёнка и фактического отказа быть взрослой.
Этот отказ формирует некую искусственную детскую позицию, которая при ближайшем рассмотрении не имеет отношения к реальному детству, а представляет собой скорее искажённую, инфантильную конструкцию взрослого человека, снимающего с себя ответственность. Далее, находясь в этой позиции, я пытаюсь имитировать уже взрослое поведение, поскольку в реальности существует необходимость функционировать среди взрослых, и таким образом я, находясь в «наглюченной» детской позиции, создаю представление о взрослости и ответственности, исходя из собственных искажённых представлений.
В результате возникает многослойная конструкция, в которой «взрослый», отказавшийся от ответственности, создаёт «ребёнка», а затем из этой позиции снова формирует имитацию взрослого, и именно из этой сложной, искусственной структуры я пытаюсь работать. При этом оценка результатов строится не на реальных действиях и их эффективности, а на том, насколько хорошо мне удаётся имитировать эти позиции в соответствии с моими же представлениями о них.
Если посмотреть на это со стороны, становится видно, что вместо работы происходит самоподкрепление всей этой конструкции, начиная с момента, когда реальный взрослый человек как будто «раскладывается» на отдельные части и теряет целостность. Я как будто последовательно отрезаю себя от себя, создавая несколько уровней искажений: на первом уровне — отказ быть взрослой и выполнение множества процессов, поддерживающих этот отказ; на втором — формирование маски «ребёнка» на основе этого отказа; на третьем — создание имитации взрослого, сформированной из позиции этого искусственного «ребёнка».
В итоге формируется структура, которая со стороны выглядит как последовательное наращивание искажений, не имеющих отношения ни к реальному детству, ни к реальной взрослости, а представляющих собой своеобразный «маразматический» процесс, в котором человек пытается функционировать, опираясь на вымышленные представления. Именно поэтому возникает ощущение, что это не игра в детство, а глубокое искажение, в котором теряется связь с реальностью.
При этом важно отметить, что сам отказ быть взрослой связан с внутренним конфликтом, уходящим в прошлый опыт: в детстве присутствовало стремление стать взрослой, чтобы получить свободу действий и инструменты влияния на реальность, но одновременно существовало желание остановить время в безопасных моментах, сохранить состояние покоя и защищённости. Эта сверхценность безопасности, зафиксированная тогда, продолжает оказывать влияние и сейчас, формируя стремление удерживаться в условной «детской» позиции как способе избежать ответственности и неопределённости.
Именно поэтому создаются эти многоуровневые конструкции — слои представлений, масок и настроек, которые позволяют поддерживать иллюзию безопасности и одновременно избегать реального взросления. При этом возникает стремление объяснить и оправдать происходящее, что само по себе является частью той же структуры, поскольку поток объяснений заменяет собой процесс прояснения.
В текущий момент становится заметно, что вместо реальной работы я ухожу в бесконечные объяснения, пытаясь логически обосновать, зачем это происходит и почему я так действую, тем самым избегая непосредственного столкновения с тем, что есть. Этот словесный поток не выполняет функцию проработки, а служит способом ухода от боли, поскольку позволяет не останавливаться и не смотреть напрямую на текущее состояние.
Фактически происходит постоянное смещение внимания в сторону рассуждений «почему» и «зачем», что создаёт иллюзию активности, но не приводит к прояснению; я продолжаю углубляться в детали, чтобы не сталкиваться с тем, что происходит здесь и сейчас. Это означает, что я нахожусь не в режиме работы и не в процессе прояснения, а в режиме избегания, где основным действием становится генерация объяснений вместо наблюдения и прямого контакта с состоянием.
Такой способ функционирования поддерживает саму программу и позволяет снова не делать реальную работу, при этом создавая ощущение занятости процессом. Это фактически форма разрешения себе ничего не делать в сессии, замаскированная под активность.
Отдельно становится заметно, насколько болезненным является сам момент остановки, простого прекращения этого потока и перехода к наблюдению; возникает сильное напряжение и страх, который сразу же стремится быть перекрытым шумом, словами и активностью. В основе этого лежит страх столкновения с тем, что есть, и внутренний блок, который препятствует прямому восприятию.

4
Приказываю себе найти и проявить, в чём я сейчас нахожусь
Если убрать объяснения и попытки всё рационализировать, становится заметно, что в основе лежит страх и недоверие, почти как убеждённость в том, что быть взрослой нельзя, что это небезопасно и недоступно; одновременно присутствует ощущение бессилия и пассивности, а также страх того, что если я действительно проработаю это состояние, то неизбежно придётся стать взрослой и взять на себя ответственность, что воспринимается как угроза. В этом же пространстве проявляется выученная беспомощность, как внутренняя установка, в которой я убеждаю себя, что не могу и что это мне недоступно, при этом сохраняется желание удерживать позицию безответственности, маскируя её под беззаботность.
В поведении это проявляется как капризное упрямство, где я словно застреваю в этой позиции и продолжаю настаивать на ней, воспроизводя образ «ребёнка», который на самом деле является искусственной конструкцией; при этом становится видно, что вся система состоит из многослойных защит, где одна позиция сменяется другой, формируя цепочку состояний, предназначенных исключительно для выполнения программы. Эта программа проявляется как постоянное сопротивление работе и тотальный отказ быть взрослой, отказ от осознанного принятия ответственности, несмотря на то что фактически ответственность уже присутствует в реальности.
Парадокс заключается в том, что при внешнем отрицании ответственности я продолжаю её нести, поскольку выполняю действия взрослого человека — зарабатываю деньги, принимаю решения и функционирую в реальности; однако за счёт этих позиций я создаю механизм самообмана, позволяющий не признавать этот факт и не осознавать его. Таким образом, формируется многоуровневая структура, в которой поверх реального выполнения взрослой роли надстраиваются дополнительные «этажи» искажений, предназначенные для сокрытия от самой себя факта, что я уже действую как взрослый человек.
Со стороны это проявляется как постоянное наигрывание различных ролей, искусственные реакции, объяснения и попытки оправдать происходящее, где ум активно генерирует интерпретации, чтобы поддерживать всю эту конструкцию; возникает непрерывный поток объяснений, который служит не для прояснения, а для защиты от прямого восприятия. При этом, если вернуться к ощущению, становится заметно сопротивление, цепляние за текущее состояние и нежелание с ним расставаться, а также раздражение от того, что этот механизм становится видимым.
Одновременно проявляется стремление «развидеть» это, вернуть прежнюю неосознанность и сохранить отказ от ответственности, поскольку в основе лежит страх трудностей и убеждение, что взрослая жизнь неизбежно связана с напряжением и необходимостью постоянного осознавания. Возникает внутренний протест в форме желания оставить всё как есть, сопровождаемый мыслями о том, что можно продолжать существовать в этом режиме бесконечного самообмана.
Также становится заметной установка, что взрослая жизнь должна быть прожита идеально, при одновременном убеждении в невозможности соответствовать этому идеалу, что приводит к стратегии отказа от действий по принципу «лучше никак, чем неправильно», формируя страх ошибки и предварительный отказ от ответственности. При этом важно видеть, что такие убеждения не являются результатом прояснения, а представляют собой очередные конструкции внутри уже созданных позиций, поддерживающих исходную идею отказа от осознанной жизни.
В итоге становится очевидно, что базовая позиция заключается не просто в отдельных убеждениях, а в системном выборе не находиться в сознании, а постоянно переключаться между созданными ролями и масками, используя их как способ проживания жизни в бессознательном режиме. Любая попытка приблизиться к осознаванию сопровождается быстрым переходом в очередную позицию, что позволяет избежать прямого контакта с текущим состоянием.
Таким образом, основная задача этой структуры — любой ценой не допустить перехода в состояние осознания, даже если внешне это маскируется под согласие, понимание или участие в процессе, поскольку сами объяснения и согласие становятся ещё одним способом не входить в реальное переживание и не фиксировать происходящее напрямую.

5
Приказываю себе найти и проявить позицию, которую я сейчас занимаю.
Приказываю себе найти и прояснить все идеи и установки из этой позиции.
Я делаю вид, что пытаюсь вернуться в сознание, однако фактически продолжаю цепляться за привычный курс и за те роли, которые для меня ценны, поскольку сама назначаю им значимость и продолжаю их подкреплять. При этом я не хочу и сопротивляюсь признавать, что такой способ функционирования не даёт результата в реальности, удерживая идею о том, что даже без состояния сознания можно каким-то образом прийти к результату, и сохраняю надежду на это. Столкновение с тем, что я снова и снова воспроизвожу одну и ту же ошибку, возвращаясь в ту же позицию, оказывается неприятным, поэтому избегается.
Отсутствие в сознании позволяет не фиксировать, что я повторяю одни и те же действия и не сталкиваюсь с их последствиями, не признаю собственные ошибки и не беру их в рассмотрение. По сути, это всё та же «отключка», в которой отсутствует реальное действие и движение, а вместо этого происходит имитация процесса: я фантазирую о том, что возвращаюсь в сознание, оставаясь при этом вне него, и нахожусь в пассивном ожидании, что это состояние включится само.
Параллельно присутствует установка на ожидание «подходящего момента» — некого озарения или удачного состояния, в котором якобы станет возможным включение в сознание, что позволяет откладывать это действие и продолжать оставаться в текущем цикле. Таким образом, я воспроизвожу привычный сценарий, в котором действия не меняются, а происходит лишь прокручивание одних и тех же состояний. При этом становится заметно внутреннее противоречие: я избегаю оставаться в сознании и одновременно избегаю признания того, что мои действия не соответствуют задачам процесса.
Фактически я нахожусь в позиции пассивности, отказа включаться в сознание и имитации деятельности, где вместо прояснения выполняется набор процессов, создающих иллюзию работы.

Приказываю себе найти и проявить позицию, которую я сейчас занимаю.
На более явном уровне это проявляется как позиция пассивного неудачника, в которой присутствует страх и боль от того, что результат не достигается и возникает ощущение застревания в процессах. Для того чтобы не сталкиваться с этими переживаниями, я выбираю ничего не делать, оставаясь в цикле самообмана, где создаётся видимость активности, но отсутствует реальное действие.
В этой позиции заранее присутствует установка, что у меня не получится, причём это решение принимается ещё до фактической попытки, что позволяет сразу отказаться от действия и сохранить текущее состояние. Такой механизм поддерживает трансовое состояние и служит ещё одним способом удержания статус-кво, в котором отсутствует необходимость осознавать происходящее и брать на себя ответственность.
Также проявляется типичная реакция сопротивления: сначала возникает запрос на помощь и изменение, однако как только появляется конкретное направление действий, включается активное избегание и отказ от выполнения, сопровождающийся внутренним протестом. В этом состоянии я начинаю формировать объяснения, которые выглядят как осмысление происходящего, но по сути являются лишь словесным оформлением отказа от работы.
При более внимательном рассмотрении становится очевидно, что это не процесс «подкрепления убеждений», а непосредственное действие по отказу от работы, которое маскируется под более сложные интерпретации. При этом, несмотря на явное обнаружение причины, возникает стремление скрыть её от себя, усиливая уход внимания и создавая эффект рассеивания, чтобы не входить в состояние осознания.
Вместо реальной потери внимания происходит именно отказ от работы, который сопровождается искажением формулировок и смещением акцентов, позволяющих не фиксировать происходящее напрямую. Даже на уровне речи проявляется тенденция к подмене факта действия его интерпретацией, что поддерживает общий механизм избегания.
Если обратиться к текущему переживанию, становится заметно, что в основе лежат обида и раздражение, связанные не столько с отсутствием результата, сколько с необходимостью смотреть на эту позицию и признавать собственные действия. Возникает выраженное желание сбежать, переключиться, уйти в отвлечение и тем самым устранить это состояние.
На этом фоне формируется установка на отказ: «не хочу и не буду ничего делать», сопровождаемая обесцениванием процесса работы и утверждением её бессмысленности. Поддерживается идея о том, что многочисленные попытки не приводят к результату, а усилия лишь истощают, что усиливает убеждение в непосильности задачи и в том, что ресурсов для её выполнения недостаточно.
Таким образом, вся структура текущей позиции направлена на сохранение состояния отказа от действия и избегания осознания, при одновременном создании видимости вовлечённости в процесс.

6
Приказываю себе найти и проявить, в чём я сейчас нахожусь.
Становится очевидно, что я продолжаю подкреплять собственный отказ работать и упорствую в этом, несмотря на то что уже вижу происходящее; фактически это проявляется как прямой отказ от действия, сопровождаемый внутренним протестом, который по своей структуре остаётся детским — в формате «не буду и не буду», без попытки выйти из этой позиции. При этом становится ясно, что дальнейшее развитие ситуации полностью зависит от моего выбора, поскольку внешне всё уже показано и обозначено, и никакого принуждения здесь быть не может: либо я продолжаю находить причины, объяснения и оправдания своему отказу, либо начинаю работать.
Одновременно присутствует внутренняя установка, что я «должна работать», однако именно это представление вызывает сопротивление, поскольку остаётся на уровне слов, не переходя в реальное действие; если смотреть по факту, то в текущем моменте реализуется именно тотальный отказ что-либо делать. При этом я нахожусь в своеобразной игре, где декларирую готовность работать, но параллельно ищу способы, как это сделать так, чтобы избежать страха, боли и потери значимых для меня представлений о себе. Возникает стремление сохранить привычные конструкции, не разрушая их, и одновременно получить результат, что по сути выражается в попытке «работать, не работая».
Это состояние показывает критическую точку, в которой становится видно, есть ли у человека способность к реальной работе или она уже утрачена; именно здесь проявляется различие между имитацией процесса и фактическим включением в него. Важно также увидеть, что многие практики используются не для проработки, а для поддержания самооценки, где человек стремится не к изменению, а к созданию очередного подтверждения собственной значимости через участие в «процессе». В момент, когда возникает необходимость реальной работы, происходит резкий уход от неё, сопровождающийся избеганием и отказом.
Настоящее проявление сознания начинается с момента, когда человек видит этот механизм и делает выбор, что с этим делать дальше; ключевым становится не декларирование намерений, а прекращение самообмана. Сознательный выбор означает отказ от привычки говорить себе удобные ответы и переход к фиксации фактического положения дел, где прекращается ложь самому себе как базовый способ функционирования.
Если обратиться к текущему состоянию, то проявляется напряжение, усталость и ощущение обречённости, связанное с необходимостью смотреть на себя в реальности и включаться в сознание; одновременно присутствует убеждённость, что я нахожусь вне сознания, а также привычное желание сбежать, сопровождаемое утверждением, что я «не понимаю, как действовать дальше». Однако при более внимательном рассмотрении становится ясно, что это не является реальным непониманием, а представляет собой очередную форму ухода в самообман, поскольку суть происходящего уже распознана.
Внутренний процесс продолжается в форме генерации оправданий, объясняющих, почему это не получится, почему это трудно, болезненно или не имеет смысла, что фактически является способом переложить ответственность и сохранить текущую позицию. При этом возникает попытка представить отказ как нечто внешнее, как будто это не моё решение, а некий объективный факт, что позволяет дистанцироваться от него и не признавать его как собственный выбор.
На уровне факта становится видно, что у меня есть ресурсы, возможности и понимание, однако действие не происходит именно потому, что выбран отказ, который затем маскируется различными интерпретациями. В результате я продолжаю утверждать, что готова работать, одновременно удерживая позицию, в которой не происходит ни рассмотрения, ни прояснения, поскольку текущее состояние меня в определённой степени устраивает и я его поддерживаю.
Фактически я нахожусь в цикле, где активно не выполняю работу, однако при этом интенсивно реализую программу, направленную на сохранение этого состояния; это проявляется как активная деятельность, направленная на то, чтобы не видеть, не знать и не помнить, возвращаясь к прежним представлениям и рамкам. Таким образом, становится очевидно, что «неработа» также является формой работы — но работы на поддержание текущей программы, а не на её изменение.

7
Приказываю себе найти и проявить, в чём я сейчас нахожусь.
Я создаю представление о «реальной работе» как о неком особом, почти сакрализованном пространстве, наделяя его завышенной значимостью и одновременно сопротивляясь ему, поскольку связываю его с неизбежной болью, с необходимостью увидеть, где я действую не так, где я неэтична и где придётся признать собственные искажения. В этом представлении работа автоматически означает необходимость изменений не только в рамках сессии, но и в реальной жизни, что вызывает внутреннее напряжение, поскольку текущая жизнь воспринимается как в целом удовлетворительная, и я не готова рисковать этим состоянием.
Возникает противоречие между декларируемым желанием «стать лучше» и стремлением сохранить всё как есть; при этом любые потенциальные изменения заранее окрашиваются как тяжёлые, затратные и ведущие к потере ценного, что служит оправданием отказа от реальной работы. По сути, работа используется не как инструмент изменения, а как способ самоутверждения, позволяющий повысить самооценку за счёт самого факта участия в процессе, без реального включения в него.
Одновременно поддерживается иллюзия движения вперёд, где предполагается, что можно «правильно работать» или имитировать работу, сохраняя прежние структуры и постепенно улучшая состояние без необходимости их пересмотра. Однако при внимательном рассмотрении становится очевидно, что реального движения не происходит, поскольку отсутствует готовность к прямому наблюдению и пересмотру базовых установок.
На уровне причин проявляется не столько лень, сколько страх: страх увидеть правду, страх выйти за пределы привычных представлений и столкнуться с возможным несоответствием между реальностью и тем образом, который я о себе сформировала. При этом страх распространяется не только на негативный исход, но и на сам факт выхода за пределы привычных «глюков», даже если реальность могла бы оказаться лучше, чем предполагается.
В глубине этого механизма лежит убеждение о собственной «плохости», которое не осознаётся напрямую, но определяет поведение: создаётся система масок и представлений, призванных скрыть от самой себя болезненные оценки и внутренние конфликты. Формируется защитная конструкция, где «хорошая» маска служит прикрытием для вытесненных негативных представлений, которые воспринимаются как угроза.
При этом создаётся дополнительный уровень искажения, где формируется допустимый образ «плохой» себя — контролируемый и ограниченный, который можно осознавать без разрушения общей конструкции; однако этот образ также является частью системы масок и не отражает реального состояния. В результате формируется сложная многослойная структура, в которой и позитивные, и негативные представления о себе используются как элементы защиты, скрывающие фактическое восприятие себя.
Возникает убеждение, что при столкновении с «реальной» собой вся эта система разрушится, что приведёт к невозможности функционировать в текущей реальности; однако это также является частью той же конструкции, поскольку выступает как аргумент в пользу сохранения существующего положения. Любые утверждения о собственных убеждениях начинают использоваться как элементы защиты, а не как результат прояснения, превращаясь в очередные «кирпичи» в поддержании системы.
Отдельно проявляется опыт взаимодействия с предыдущими формами терапии, где удавалось получать положительную обратную связь за счёт демонстрации осознаний, которые находились в зоне допустимого и не затрагивали глубинные структуры; таким образом, формировался навык предъявления «приемлемых инсайтов», не требующих реального пересмотра. В текущем процессе эта стратегия становится неэффективной, поскольку попытки сохранить контроль и управлять восприятием не приводят к желаемому результату.
В результате становится видно, что я запуталась в собственных масках и представлениях, утратила контакт с непосредственным восприятием и продолжаю поддерживать эту систему, избегая прямого взгляда на себя; даже само обращение к «я» вызывает напряжение и реакцию, поскольку оно воспринимается как ещё один элемент игры, а не как точка реального наблюдения.

8
Приказываю себе найти и проявить, в чём я сейчас нахожусь.
Становится заметно, что я продолжаю находиться в процессе постоянной игры, оставаясь внутри роли, которая выполняет функцию затуманивания — как собственного восприятия, так и восприятия других людей; при этом эта роль направлена на создание запутывающего поля, в котором происходит смещение внимания от сути происходящего. Фактически я активирую защитную позицию, задачей которой является увод от прямого контакта с реальностью, в том числе через попытку перенаправить внимание вовне, в сторону интерпретаций и взаимодействия с другим человеком.
В основе этой защиты лежит глубинное убеждение о себе как о чём-то внутренне опасном или «недопустимом», что формирует сильный страх быть увиденной в этом качестве; именно поэтому вся система поведения направлена на сокрытие этого представления от самой себя. Весь процесс, разворачивающийся в сессии, представляет собой попытку избежать прямого взгляда на это содержание, а также увести внимание от него, как только возникает угроза его обнаружения.
Когда появляется возможность приблизиться к этому слою, возникает сильная реакция страха, которая запускает последовательное включение защитных механизмов — одну роль за другой, независимо от того, осознаётся это или нет. При этом важно, что сама по себе эта реакция не является результатом осознанного выбора, однако это не меняет её функциональной роли: она продолжает удерживать систему от прояснения.
Настоящее включение в работу становится возможным только в момент, когда внимание направляется не на очередную защитную конструкцию, а на сам страх, лежащий в основе этих реакций, и на представление о себе, которое вызывает этот страх. До тех пор, пока происходит взаимодействие лишь с поверхностными ролями и масками, работа остаётся имитацией.
При попытке приблизиться к этому состоянию возникает ощущение потери контроля, сопровождаемое выраженным внутренним напряжением и стремлением вернуть прежнее ощущение управляемости процесса. Это указывает на то, что значительная часть личности была выстроена как система контроля, направленная на удержание и подавление внутреннего содержания, воспринимаемого как угроза.
В рамках этой структуры формируется представление, что внутри находится нечто «опасное», что требует постоянного контроля и сдерживания, и именно для этого создаётся личность как механизм регулирования. При этом периоды, когда контроль ослабевает, воспринимаются как сбои или «срывы», после которых предпринимаются дополнительные усилия по восстановлению контроля и усилению защитных конструкций.
Со временем вся система начинает работать на одну основную задачу — поддержание контроля и сокрытие этого внутреннего содержания, что приводит к значительным затратам ресурсов как на внутренние процессы, так и на управление внешним восприятием, включая попытки контролировать то, как другие люди видят и воспринимают меня. Формируется стремление направлять внимание окружающих таким образом, чтобы они видели только определённые аспекты, соответствующие созданной маске, и не сталкивались с тем, что скрывается за ней.
При этом становится очевидно, что значительный объём ресурсов расходуется на поддержание этой системы, тогда как возможность их использования в конструктивном направлении остаётся нереализованной. Это указывает на потенциал перераспределения этих ресурсов при условии отказа от поддержания текущей структуры и перехода к её рассмотрению.
Важным элементом является то, что сама идея «внутреннего монстра» не является фактом, а представляет собой сформированное представление, которое поддерживается системой защит; при этом вся конструкция личности выстраивается как способ скрыть это представление и компенсировать его. В результате создаётся разделение на «хорошую» и «плохую» части, каждая из которых является частью одной и той же системы и не отражает целостного восприятия себя.
Работа в данном случае заключается не в усилении одной из этих частей и не в дальнейшей их проработке как отдельных сущностей, а в рассмотрении самого механизма создания этих представлений и их поддержания. При этом возникает страх, что разрушение этой системы приведёт к утрате способности функционировать, однако этот страх также является элементом той же структуры, направленной на её сохранение.
Таким образом, текущая позиция характеризуется активным поддержанием сложной защитной системы, основанной на страхе и контроле, с одновременным избеганием прямого рассмотрения её базовых элементов, что и препятствует переходу к реальному процессу прояснения.

9
Приказываю себе найти и проявить, в чём я сейчас нахожусь.
Становится ясно, что весь предыдущий опыт работы, включая психологию и различные формы осознанности, в значительной степени использовался не для выхода из защитных механизмов, а для их усиления и более эффективного поддержания; фактически эти инструменты становились способом укрепления уже существующих ментальных контуров, позволяя создавать более «качественные» версии защитных конструкций и тем самым углублять внутреннее разделение. В результате ресурсы направлялись не на прояснение, а на создание и поддержание более устойчивой и привлекательной защитной структуры, что в конечном итоге приводило к усилению внутреннего разрыва и истощению.
При этом проявляется намерение избавиться от глубинного ужаса, который постоянно присутствует внутри, однако одновременно возникает выраженный страх перед этим процессом; этот страх проявляется как боязнь увидеть саму защиту и начать её рассматривать, поскольку это ассоциируется с потерей контроля и уязвимостью. Возникает опасение, что при ослаблении защиты нечто внутренне опасное «вырвется наружу», и я не смогу с этим справиться.
Дополнительно присутствует страх утраты привычных ориентиров — как представлений о себе, так и картины мира, которые служили опорой; возникает вопрос о том, что будет считаться нормой, если отказаться от этих фильтров, и как вообще воспринимать себя и окружающее без привычной системы интерпретаций. Это сопровождается страхом, что без масок меня не будут принимать и любить, а также потерей возможности контролировать отношение других людей ко мне.
В основе этого лежит убеждение о собственной неценности, а также сомнение в способности справляться с жизнью без опоры на созданные конструкции; появляется страх, что при отказе от защит я не смогу достигать целей или даже определить их, поскольку сами цели оказываются связаны с поддержанием этих защит. Одновременно возникает опасение, что столкновение с реальностью приведёт к необходимости увидеть последствия своих действий, включая те аспекты, которые ранее не признавались.
Присутствует также страх утраты уникальности и интересности, поскольку защитные конструкции воспринимаются как часть индивидуальности и ценности; возникает опасение, что без них не останется ничего значимого или привлекательного. При этом проявляется стремление контролировать не только собственное поведение, но и восприятие со стороны других людей, чтобы они видели только определённые аспекты и не сталкивались ни с «негативными», ни с «недостаточно идеальными» сторонами.
Особое место занимает страх, что при отказе от защит может измениться отношение окружающих, включая близких людей, и что настоящая форма проявления может оказаться неприемлемой для них; это усиливает стремление удерживать текущие роли и обязательства, даже если они не соответствуют внутреннему состоянию. Возникает опасение, что без этих ролей я окажусь ненужной и лишённой ценности в глазах других.
На более глубоком уровне проявляется страх потери идентичности, вплоть до ощущения, что без этих конструкций может исчезнуть само понимание того, кто я есть; одновременно возникает двойственный страх — как перед обнаружением чего-то пугающего внутри, так и перед возможной «пустотой», отсутствием устойчивого содержания. Это сопровождается переживанием утраты безопасности и недоверия как к себе, так и к миру, который воспринимается как потенциально опасный.
Вся система поведения при этом направлена на поддержание защиты и контроля, включая попытки управлять как собственными состояниями, так и внешними взаимодействиями, чтобы избежать столкновения с этим страхом. Однако становится очевидно, что значительные ресурсы расходуются именно на поддержание иллюзии контроля, тогда как сам страх остаётся неизменным.
В конечном итоге проявляется базовое убеждение о небезопасности мира и собственной уязвимости, что приводит к усиленному стремлению закрыться и ограничить взаимодействие, чтобы избежать потенциального «повреждения» или разрушения. При этом формируется представление, что и окружающие люди находятся в аналогичном состоянии, что усиливает недоверие и поддерживает замкнутый цикл защиты.
Таким образом, текущая позиция характеризуется тотальным вложением ресурсов в поддержание защитной системы и иллюзии контроля, при одновременном осознании её искусственности и продолжении её активного воспроизводства, где даже описание и анализ происходящего могут использоваться как способ обоснования необходимости этих защит и их сохранения.

10
Приказываю себе найти и проявить, в чём я сейчас нахожусь.
Мне становится заметно, что мне крайне трудно выписывать происходящее без оценок и без попытки контролировать то, что я собираюсь сказать или написать; при этом ранее у меня было убеждение, что я не подвергаю свои мысли внутренней цензуре, однако в процессе становится очевидно, что я продолжаю предъявлять как себе, так и другому человеку только те формулировки, которые считаю допустимыми. Даже в тех моментах, где я начинаю приближаться к более непосредственному описанию, сохраняется ощущение страха, и становится видно, что я фиксирую лишь ту часть переживания, с которой готова столкнуться, оставляя за пределами внимания более глубокие слои.
Таким образом, проявляется постоянный контроль над выражением, где я стараюсь выдать «правильное» описание собственного состояния, что фактически является продолжением той же программы; даже формулирование страха происходит из позиции маски, которая стремится выглядеть корректно и приемлемо. В результате я не столько рассматриваю страх, сколько конструирую его образ, затем реагирую на него и оказываюсь ограниченной этим же процессом, что приводит к ощущению, что после этого я уже не могу действовать иначе, поскольку страх фиксирует текущее состояние.
Одновременно я удерживаю убеждение, что отказ от защит небезопасен, поскольку мир воспринимается как потенциально угрожающий, а внутреннее содержание — как нечто, требующее постоянного контроля; при этом возникает декларация о необходимости работать с этим, которая, однако, также становится частью механизма самоподдержания. Появляется идея, что если направить ресурсы, затрачиваемые на поддержание защит, на проработку, можно достичь результата, однако даже это представление содержит элемент той же защиты, поскольку предполагает сохранение контроля и безопасности, только в иной форме.
Внутреннее состояние сопровождается смешанным переживанием — одновременно возникает некоторое облегчение и дискомфорт, что указывает на частичное ослабление напряжения при сохранении общей нестабильности. При этом становится очевидно, что центральным элементом остаётся контроль: я осознаю, что сама создаю образ «внутреннего монстра» и затем пытаюсь его скрыть и контролировать, при этом как сам контроль, так и его возможная утрата воспринимаются как источники страха.
Формируется состояние своеобразной блокировки, в которой страх выступает как тормоз, удерживающий меня в текущем положении; из этого состояния я продолжаю ограничивать себя, отделяя себя от реальности и переходя в режим несознательного функционирования. После этого возникает ощущение тяжести, которое, в свою очередь, используется как основание для отказа от дальнейшей работы, что замыкает цикл.
Дополнительно проявляется стремление проговаривать происходящее в надежде, что сам процесс вербализации приведёт к прояснению, однако фактически это может являться формой ухода, в которой создаётся активность без реального изменения состояния. При этом важно отметить, что текущий процесс всё же фиксируется как происходящий от моего имени, что частично возвращает ответственность за происходящее, однако одновременно я продолжаю интерпретировать своё состояние как нечто неизменное и неподвластное влиянию, что позволяет оправдывать отказ от действий.
В результате я оказываюсь в позиции, где отказ от работы воспринимается как данность, как нечто неизбежное, из чего невозможно выйти, и продолжаю защищать это состояние, одновременно декларируя намерение продолжать процесс в будущем. При этом возникает ощущение, что несмотря на сильное сопротивление, внутри происходит некоторое движение, которое воспринимается двойственно — одновременно как положительное изменение и как источник дискомфорта.
Таким образом, текущая позиция характеризуется наличием внутреннего сдвига при сохранении устойчивых механизмов сопротивления, где сформированная структура личности воспринимается как массивная и инерционная, требующая значительных усилий для изменения, что и усиливает амбивалентное отношение к самому процессу работы.

Общее резюме документа

Документ представляет собой последовательную фиксацию процесса самонаблюдения, в ходе которого выявляется центральный механизм — системный отказ от осознанного функционирования при одновременной имитации работы над собой. В начальных частях фиксируется способность наблюдать смену состояний и позиций, что постепенно приводит к пониманию: проработка не является мгновенным актом «исправления себя», а представляет собой навык, требующий длительной, последовательной практики.
Далее раскрывается ключевой паттерн — подмена реального мышления и работы формой «я думаю», которая выступает как трансовый процесс, создающий иллюзию активности. Через это формируется позиция «старательного имитатора», в которой усилие становится самоценным, а результат — ожидаемым автоматически, что поддерживает ложную самооценку и избегание реального контакта с состоянием.
Следующим уровнем обнаруживается фундаментальная структура: отказ быть взрослым, реализующийся через многослойные позиции — искусственного «ребёнка» и имитированного «взрослого». Эта структура обеспечивает разрыв с реальностью и создаёт замкнутую систему, где человек действует не из факта, а из представлений о том, как «должно быть». При этом любые попытки прояснения заменяются объяснениями, которые служат механизмом ухода от прямого наблюдения.
В центральной части документа фиксируется базовая программа: не входить в состояние сознания. Она реализуется через постоянное переключение между ролями, генерацию объяснений, ожидание «подходящего момента» и поддержание пассивности. В этой позиции человек одновременно декларирует готовность работать и активно избегает действия, формируя состояние «работать, не работая».
Дальнейшее углубление показывает, что за этим механизмом лежит страх — страх ответственности, изменений, утраты контроля и столкновения с собой. Этот страх поддерживается системой масок, в которой формируется разделение на «хорошую» и «плохую» части, не имеющие отношения к реальному восприятию, а служащие исключительно защитной функцией. Вся личностная структура оказывается выстроенной вокруг контроля и сокрытия представления о себе как о «недопустимой».
Отдельно фиксируется, что даже психологические и осознавательные практики используются как инструмент усиления защиты, а не её снятия, превращаясь в способ повышения самооценки и поддержания иллюзии развития. Таким образом, ресурсы направляются не на прояснение, а на усложнение защитной системы.
В финальной части документа проявляется предельная точка: осознание тотального контроля, цензуры и невозможности выражать состояние напрямую. Даже попытка описания страха осуществляется из позиции маски, что указывает на глубину встроенного механизма. При этом фиксируется внутренний сдвиг — частичное видение происходящего — однако он сопровождается сильным сопротивлением, страхом утраты структуры и стремлением сохранить текущую конфигурацию.
В целом документ фиксирует замкнутую систему: страх → защита → имитация работы → избегание → усиление защиты, где даже осознание становится частью программы, если не сопровождается реальным действием и выходом из позиции.