Программа разрушения - отказ от жизни через отключение восприятия, избегание движения и подтверждение бессилия.

2020_11_25

С этих двух инцидентов, пусть даже странных и дуплетных, накатило такое ощущение безнадёжности, что я действительно подумала: что же происходит с людьми? Ты можешь долго и близко общаться с человеком, чувствовать доверие, взаимодействовать, но затем появляется кто-то —, какой-нибудь ПЛ, — и буквально "накачивает" его, запуская психологическое воздействие, и вдруг этот человек моментально превращается во врага, словно по щелчку. Причём сам ПЛ выглядит внешне вполне милым, аккуратным, почти доброжелательным, с него как будто бы и спроса никакого — формально он не сделал ничего против тебя лично, но эффект оказывается разрушительным. Это вызывает во мне острое внутреннее смятение, особенно когда осознаю, что эта трансформация происходит мгновенно, буквально на глазах.
Я не уверена, но, возможно, именно эта история стала триггером для зажима нерва. Ранее были ощущения, что поворачивалось ребро, что-то смещалось, но такого чистого зажима, как тот, из-за которого я и пришла на сессию, не случалось давно. Тогда это была жуткая, но не острая боль в груди, постоянное желание плакать, глубинная ноющая тяжесть — и всего этого в таком объёме я уже давно не испытывала. Были эпизоды, похожие на это состояние, приближённые, но чтобы настолько ярко и чётко, чтобы сразу на следующий день проявилось — нет, не помню.
Я не связываю это напрямую, но даже без физического симптома сама ситуация вызвала у меня сильнейший экзистенциальный шок: осознание, что человек, буквально на уровне одного импульса, может перестать быть собой и превратиться в бездушное существо, в зомби, действующего по какому-то внешнему резонансу. При этом я осознаю, что и сама когда-то, возможно, поступала так же — причиняла боль, предавала, переобувалась, вероятно, также под чьим-то влиянием, но в данный момент этот опыт оказался для меня крайне болезненным и неприятным.
Если говорить о положительном результате, то я действительно смогла рассмотреть свою беспомощность и осознать те пласты, которые до этого момента оставались в полной тени. У меня словно открылось зрение — я начала видеть то, что раньше было неосознаваемо. И прежде всего это касается моего отношения к проработкам. Я попыталась зафиксировать, в каком пространстве я нахожусь по отношению к ним, и могу сказать, что это пространство ощутимо изменилось. Раньше в нём присутствовала задача учить себя, работать над собой, но сейчас это ощущение словно растворилось.
Если попробовать снова сформулировать — моё отношение к проработкам... Да, этот пункт всплыл как отдельный. И всё равно он продолжает болтаться на границе между ответственностью и безответственностью. С одной стороны, во мне есть импульс взять на себя ответственность, и это правда, но с другой — я всё ещё часто пребываю в позиции жертвы, в ощущении вынужденной беспомощности, словно не верю в возможность результата. Даже то, что я сейчас что-то увидела, вызывает у меня своего рода шок. Я действительно увидела это сама, и это стало неожиданной новостью. Привычное состояние как будто нарушилось, и я чувствую, что сейчас погружена в тотальное, исчерпывающее неверие в собственные силы — во всех смыслах.
Когда я пытаюсь рассмотреть своё отношение к проработкам, то словно натыкаюсь на пустоту. Внутри будто возникает квадрат — пустой прямоугольник перед глазами, и я даже не могу ничего сказать. Сколько бы я ни повторяла эту фразу, внутри активируется какая-то Тазанова, которая говорит: «Я не понимаю, я не знаю, какое у меня отношение к проработкам, я не вижу». Словно я вышла за пределы своей привычной схемы отношения, и теперь не знаю, что с этим делать. При этом есть сильное желание что-то изменить в жизни, присутствует мощное чувство неудовлетворённости результатами, как будто всё, что я делала, не приносит плодов. И здесь снова появляется слово «спасение», звучащее всё громче — надо как-то себя спасать, ведь никто другой этого не сделает.
И тут возникает ступор: в отношении к проработкам прямо сейчас у меня включается команда — ПРИКАЗываю… но эта команда лишь приводит к пустоте. Я повторяю её снова, но кроме «спасения» не возникает ничего. Я хочу, я стремлюсь, но при этом не понимаю, как я действительно отношусь к проработкам. Есть старание, есть некое внутреннее усилие, но по ощущениям я словно нахожусь в полном непонимании и пытаюсь нащупать хоть что-то, за что можно зацепиться.
И тогда включается другой режим — режим поиска, сканирования. Я начинаю выхватывать что-то изнутри, пытаюсь уловить зацепку, с которой можно начать раскручивание. И в этом есть хотя бы движение.
Слушай, я сейчас попробую просто и прямо рассказать, что со мной происходит, потому что у меня есть симптом, который вводит меня в состояние глубокого замешательства. Этот симптом путает все карты, он сбивает меня с восприятия, разрушает ясность и на его фоне я действительно теряю себя — не в метафоре, а буквально. Я перестаю понимать, что чувствую, как воспринимаю, кто я. Всё становится настолько смещённым, что иногда кажется: как только симптом исчезает, я вновь становлюсь собой, но стоит ему вернуться — и снова будто не я, будто всё разворачивается в каком-то ином измерении, в котором я чужая сама себе.
И при этом у этой "другой", у той, в которую меня как бы переключает, есть свои чувства, боль, восприятие, какое-то ощущение, что меня перебрасывает из одной реальности в другую, и это происходит без моего участия, без моего согласия. Я действительно живу в состоянии постоянного, неконтролируемого стресса, который настолько широк и расплывчат, что мне сложно его как-то охарактеризовать. Я просыпаюсь утром, и первой мыслью становится: «Когда-нибудь это закончится? Будет ли просто нормально?» Я не могу нащупать своего состояния. Люди, например, болеют вирусом, но при этом остаются собой, продолжают как-то жить, чувствовать, осознавать себя, а у меня ощущение, что как только включается симптом — меня больше нет, моё собственное "я" исчезает.
Я сейчас действительно пытаюсь объяснить, в каком пространстве я нахожусь и что на самом деле переживаю. Ты спрашиваешь: «Что ты сейчас делаешь?» — а я буквально подвисаю, потому что внутри меня нет стабильного восприятия, от которого я могла бы оттолкнуться. Моё отношение к проработкам… Ты знаешь, в какой-то момент я немного прояснила начальную точку. Сначала у меня была полная растерянность — я не понимала, как к ним отношусь, а потом появилось смутное ощущение, что мне нужно за что-то зацепиться, вытянуть изнутри хоть какой-то импульс. Я лихорадочно искала точку опоры, драматизировала всё происходящее, придавала ему огромную важность и интенсивность.
Это была своего рода компенсация, и когда я посмотрела на ту самую «хорошую новость», которую озвучила, я поняла, что вторая из них, пожалуй, более живая, чем первая. Вторая хоть как-то была мной прочувствована, а первая — просто была придумана, надуманная, искусственно собранная. Я соглашусь с этим — да, я часто что-то надумываю, и мысли идут волной: «Вот, мать что-то сделала не так», а потом понимаю: было и было. Просто раньше я об этом не знала, и, по большому счёту, не было у меня на этот счёт никакой драмы. Ни обиды, ни яркой неприязни. Просто факт, а тема с едой, которая всплыла — она действительно оказалась значимой. Я тогда выписывала само состояние из точки — что я вынуждена довести всё до конца, у меня нет выхода, я как будто заперта в процессе. И тогда всплыла эта история про еду. Причём интересно, что я сначала выписала всю «девятку», а уже потом, через день, смогла её раздраматизировать.
На следующий день, когда работала с клиенткой, вдруг пришла мысль: «Блин, ведь это действительно моя тема». И в этом смысле я действительно вытащила и смогла снять драму. Хотя если говорить о моём базовом состоянии, то это, конечно, замешательство. Я не понимаю, что со мной происходит, не понимаю, откуда что берётся, и это замешательство — основа всей этой безнадёги, не только в отношении себя, но и по отношению к другим людям.
Возвращаясь к работе: ты всё время стараешься вернуть меня к теме, и я снова и снова куда-то ускальзываю. Потому что в этом состоянии мне сложно удерживать фокус, но всё же — если за что-то цепляться, то с пунктика номер один. Низкое состояние, полное непонимание, но при этом потребность что-то из этого состояния изобразить, схватиться за хоть какую-то идею и начать разворачивать вокруг неё целый мир. Ты драматизируешь, наращиваешь смыслы, эмоции, образы, словно создавая гору, насыщенную эмоционально, но при этом теряешь саму точку, откуда всё началось.
Ты говоришь, что хочешь прояснить, но по сути постоянно занимаешься созданием, насыщением, генерацией, вместо рассоздания. Вместо того чтобы смотреть в боль, ты строишь вокруг неё конструкцию, где сама боль как бы игнорируется. И проработки в таком случае становятся не исследованием, а способом убежать. Каждый импульс, в котором ты ощущаешь боль, ты не рассматриваешь — ты от него сбегаешь. В этом смысле проработки становятся структурой бегства, способом обойти реальное, настоящую боль.
Я даже замечала за собой такие эпизоды, когда возникала мысль: «Я что-то драматизировала», и тут же быстро её гасила, чтобы не вникать, но на самом деле это ведь и была суть — я рассмотрела, и… забыла. Хотя нет, не забыла. Я выписала точку, попыталась выполнять процесс, но не зацепилась за что-то настоящее, а скорее за первую объясняющую идею, которая даже не была самой важной. Это была скорее эпизодическая идея, которой можно было бы пренебречь, но я начала строить на ней целую структуру.
И вот я сижу, наблюдаю, как наворачиваю вокруг неё смыслы, мысли, рассуждения, и в этот момент я поняла: я просто не знаю, откуда я сбегаю, я не понимаю, куда стремлюсь. И только тогда до меня начало доходить: я действительно не понимаю, от чего я всё это время убегала.
Мне кажется, что основная моя трудность заключается в том, что я не понимаю, что со мной происходит и почему именно у меня развилось это заболевание. Хотя буквально только что, когда я вышла на улицу и дала себе немного пространства, мне внезапно пришло в голову, почти спонтанно: вся эта история с болезнью и всеми этими ситуациями, связанными с мужчинами, — это калька с первого эпизода, с самого дебюта болезни. И всё, что происходит сейчас, будто повторяет тот исходный сценарий, как будто структура зафиксировалась.
Дебют случился в девяносто седьмом году, в очень определённой ситуации, и сегодня я вдруг ясно увидела, что триггерами до сих пор являются те же самые факторы: сырость, алкоголь и болезненный разрыв с мужчиной. Это впервые случилось именно в таких условиях. И теперь, когда я оказываюсь в тех же обстоятельствах, запускается та же реакция, и меня снова захватывает эта волна. Получается, я всё время ищу какое-то объяснение, как будто всё, что мне нужно, — это за что-то зацепиться, раскрутить это до какого-то процесса, наделить значением, обернуть в объяснительную структуру, но ведь это совсем противоположно настоящей работе.
У нас вообще нет задачи зацепиться за идею и раскручивать её до бесконечности, превращая в центральную ось. Есть задача рассмотреть — не зацепиться, не обожествить, не довести до абсурда, а увидеть пространство в целом и позволить ему раскрыться, чтобы что-то внутри могло быть действительно рассоздано. У меня же ощущение, что я не расширяюсь до всего пространства, а винчиваюсь в его фрагмент. Я хватаю первую попавшуюся идею, придаю ей важность, насыщаю смыслом и, заворожённая этой важностью, не вижу ничего другого. Буквально — ничего больше не вижу.
Этот механизм «больше ничего не видеть» работает во мне очень глубоко. Например, сейчас я могу сказать: всё, весь мир для меня свёлся к тому, что мне когда-то насильно давали тёплую еду, и вся моя жизнь, все мои страдания, вся тоска, всё объясняется этим. Мне нужно найти некую идею, которая всё объяснит — весь ужас, всё непонятное, все боли и бессмысленности. Я ищу точку, способную объяснить мне всё. И как только нахожу что-то подходящее, я туда проваливаюсь полностью. Эта точка начинает работать во мне, буквально выедая всё внимание.
Но если трезво посмотреть на ту же самую тему с едой — это лишь один эпизод, совершенно небольшой. Если бы я описала всё пространство, в котором я находилась тогда, то еда заняла бы в нём едва ли сотую часть. Она была незначительным элементом. Просто в тот момент я не могла выбирать. У меня не было возможности сказать своё слово и настоять на чём-то. И вот из этого — совершенно частного — эпизода я создала культ. Внимание ушло туда, а всё остальное стало как будто несущественным, словно я больше ничего не вижу и не воспринимаю вне этого культа.
И тогда формируется состояние, что со мной происходит нечто необъяснимое, непонятное, неконтролируемое. Это как будто не просто незнание, а активный отказ что-либо видеть. Причём не просто отказ, а прямое бегство — устойчивое, системное. Это даже не «слепота» в классическом смысле, хотя слово это кажется уместным, но по ощущениям это скорее не физиологическая слепота, а хроническое уклонение — нежелание смотреть, знать, принимать, видеть. Это как бы постоянный разворот в сторону иллюзии, выбор остаться в неизвестности, потому что знание причиняет боль.
Я замечаю, что это желание оставаться в иллюзии настолько хроническое, что уже давно стало фоном. Я почти никогда не позволяю себе посмотреть на то, что действительно происходит, потому что это сразу вызывает болевой резонанс. Даже если взять вторичный эпизод — мне бывает неприятно видеть, что другие, например, Рима или кто-то ещё из близких, также подвержены этим вещам. Я не хочу это замечать, потому что это больно. И каждый раз, когда я сталкиваюсь с чем-то подобным, я инстинктивно отворачиваюсь.
Возвращаясь к отношению к проработкам, я вижу, что и здесь действует тот же механизм. Я хватаю точку, в которой, как мне кажется, содержится объяснение, и начинаю выстраивать вокруг неё конструкцию. Вместо того чтобы рассмотреть всё пространство и отпустить, я фиксируюсь на малом и превращаю его в объяснение для всего, а ведь работа — это не культивировать идею, не создавать культ, не втягивать туда всё внимание, а выйти за пределы, в поле, в состояние, где можно перестать бояться, перестать убегать, и просто увидеть.

Уровень 1
Первая точка — отношения и проработка. Внутри неё — чёткое нежелание видеть. Я делаю вид, что не понимаю, стараюсь туда не лезть, буквально отодвигаю это пространство, как будто его не существует. В этом отказе присутствует целенаправленное решение не прикасаться вниманием, не заглядывать внутрь. И главное здесь — не разобраться, не понять, а именно отвернуться и уйти. В основе всего лежит это намерение: не хочу видеть. Я отвожу внимание, я как будто вру сама себе, потому что в том, что я делаю, есть осознанное враньё — не открывать глаза на происходящее, не быть в этом.
Но жизнь, как ни странно, всё чаще вынуждает меня всё-таки видеть. И, наверное, только через боль она способна сделать это. Именно боль становится способом показать мне, что я больше не могу уклоняться, что забор, которым я раньше прикрывалась, разрушен. Последние события буквально вытолкнули меня в это — теперь я сталкиваюсь с тем, что ранее сознательно избегала. Раньше у меня всегда находилось объяснение — события только начинались, а у меня уже была готовая схема, галочка, заготовленная фраза, набор «это потому что…». Эти объяснения были фальшивыми, но служили защитой. Сейчас этой защиты нет. И я впервые встречаюсь с происходящим напрямую.
Меня буквально сталкивает с реальностью. Я вынуждена видеть, осознавать, признавать, что это существует. И как только это осознание появляется — сразу включается боль. Боль не просто как эмоция, а как прямой физиологический отклик. Сознание связывается с болью, и я начинаю пытаться защититься — но уже не объяснениями, не попытками выстроить забор, а просто бегством. Без попытки понять. Сразу же — импульс отвернуться, отрезать, закрыться, начать крутить в голове что-то постороннее, что-то бессмысленное, как форма избегания. Найти за что зацепиться, переключить внимание, хоть чем-то занять ум — лишь бы не оставаться с увиденным.
Это — крайне острое, почти экстремальное нежелание сталкиваться с реальностью. И я сейчас чувствую это особенно ярко. Всё, что я восприняла как безнадёжность, — это на самом деле не внешнее, а моя собственная боль от столкновения с тем, что происходит, и прежде всего с тем, что происходит во мне. Это не о других. Это о моей реакции, о моей невозможности что-то изменить. Хотя, если быть честной, за этим стоит ещё одна конструкция: «раз я это увидела, значит, должна как-то изменить». Как будто обязательство, а за ним — бессилие. Потому что изменить я это не могу. И тогда снова возникает эта паника, бегство, автоматическое отрицание.
Попробуем сформулировать первую точку: я всеми силами стремлюсь убежать вниманием от того, что я увидела. Это боль. Боль от самого факта восприятия реальности. Я воспринимаю, и меня как будто бьёт током. Реальность становится разрядом. Это происходило буквально на прошлом занятии, когда я увидела — дисковая покорность, цепочки программ, механизмы. И всё, что я тогда увидела, вызвало боль. Не просто неприятие, а настоящую, яркую, телесную боль. Всё, что я увидела, оказалось болью.
Это как собака, сидящая на металлической пластине, по которой пущен ток. Каждый раз, когда я прикасаюсь вниманием к реальности — меня бьёт. Нет никакой логики, никакой драмы, просто сухой факт: вижу — бьёт, вижу — бьёт. И я это фиксирую, как галочку: воспринято — удар. Без возможности изменить, без шансов ослабить.
Реальность автоматически равна боли. Вижу — и автоматически получаю боль. Поэтому возникает базовая реакция: убрать внимание, увести его, избежать самого факта восприятия. Я просто больше не хочу видеть. Я фиксирую: видеть реальность — это боль.
Уровень 2
Я действительно хочу успокоиться. Сейчас я нахожусь в каком-то внутреннем сценарии — хочу поговорить, может быть, с кем-то конкретно, а может быть, и просто внутри себя. Неважно, но по факту всё моё внимание уже давно зафиксировано в одной точке — в том канале, который я сама же и создала. Формально — для объяснения, но по сути — для самообмана. Я как будто исключаю себя из пространства, в котором несу ответственность. Мне больно брать на себя ответственность за выполнение программ, за последствия своих поступков, за то, как сложилась моя жизнь. Если говорить просто, по-человечески — я не хочу признавать, что именно я делала всё это.
Я всё время пытаюсь выскользнуть из себя и уцепиться за объяснение, в котором я — жертва. Мне нужно место, где я будто бы не виновата, где у меня не было выбора. Я хватаюсь не за любую точку, а именно за ту, где я якобы находилась в бессознательном состоянии, бежала, крушила, разрушала, выполняла массу бессмысленного, автоматического — и при этом была не в себе. Где меня, образно говоря, насильно кормили, где решения принимались без моего участия, где я сама в своей жизни отсутствовала. Всё, что я делала — делалось не мной. Это родители, это обстоятельства, это программы. Я как будто говорю: «Меня здесь вообще не было. Я здесь не ночевала».
Это сброс ответственности. Причём не в абстракции, а в очень конкретной плоскости. Я могу часами обсуждать, как кто-то — например, сестра — повлияла на кого-то, как её зомбировали, как она что-то делала, но когда речь заходит о том, что я в этой ситуации тоже была активной стороной, что я выполняла программы, я совершала поступки — сразу включается сопротивление. Я стремлюсь воспринять это через призму невинности. Создать себе оправдание: я не могла иначе, я не выбирала, я просто была в потоке, родители отвечали, обстоятельства сложились, я была слишком мала, чтобы что-то понять. Это позиция полной жертвенности и безответственности.
На самом деле, это лишь способ убрать внимание с себя, со своих поступков, с их последствий. Потому что видеть, что я сама это делала, и видеть, какими были последствия, — больно. Это становится особенно очевидным в проработках: я прихожу не чтобы что-то признать, а чтобы мне подтвердили, что я — не виновата. Я сама себе говорю: «Это программы, это бессознательное». И это становится главным убежищем — если я была в бессознанке, то я не несу ответственности, а если я прихожу в сознание — начинается боль. Я должна увидеть и признать всё, что натворила, а это ощущается как катастрофа. Возникает внутреннее ощущение, будто я вообще не жила нормальной жизнью, только творила беспредел, только разрушала.
Мой фокус направлен так, что приход в сознание означает лишь одно: осознать, насколько я ужасна, насколько я всё испортила. Как будто вся моя жизнь состоит только из ошибок и пиздеца. Я смотрю на себя либо как на отвратительного человека, либо как на невинную, но всё равно ужасную жертву. И здесь больнее всего не вина — а признание, что я не могла иначе. Я действительно не могла поступать по-другому. И всё, что я сделала, — я сделала на автомате. Осознание этого вызывает ещё большую боль, и я снова убегаю.
Я всё время убираю внимание с факта: я выполняла программы. Причём не только из-за влияния извне, но и из своих собственных внутренних намерений. Я хотела их выполнять. Я стремилась к этому. И вместо того чтобы признать это, я прячу всё в глючные причины, сваливаю на других. Я отказываюсь признать, что всё пространство, в котором я действовала, — оно больше, чем мне хочется видеть. Я фиксируюсь на текущем моменте, не позволяя себе увидеть протяжённость программы от начальной точки до конечной. Не хочу видеть, что именно я сделала, с какой мотивацией, какими способами.
Всё, что я делаю — это поддерживаю иллюзию невинности. Я отказываюсь признать ответственность, отказываюсь смотреть. Мне больно видеть себя. Даже сейчас, когда я говорю это честно, я чувствую, как сильно мне хочется исчезнуть. Не перед другим — перед самой собой. Я бы провалилась под землю, лишь бы не смотреть на себя. И это идёт откуда-то глубже. Не просто от страха вины, а от ужаса перед невозможностью измениться. Я не верю, что могу изменить что-то. Я думаю, что даже если увижу — ничего не изменится, а значит, лучше не видеть вовсе.
Так возникает потребность углубиться в бессознательное ещё больше. Чтобы не получить обратную связь. Чтобы не дать себе шанс на изменение. Чтобы полностью утратить контакт с собой. Всё это — один большой сценарий бегства. И чувство вины, сожаления за свою жизнь — я вытаскиваю на поверхность всё самое тёмное и зацикливаюсь на этом. Может, этих поступков было не так уж и много, может, и не больше, чем у других, но я их раздуваю, раздуваю до масштаба собственной вселенной. И чтобы не брать за них ответственность — я сваливаю вину на программы, на других, на всё что угодно.
Именно это я делаю в проработке. Я имитирую проработку, чтобы показать: «Я исправлюсь. Я больше так не буду. Я уже на пути». И вроде бы молодец, но по сути это не меняет ничего. Моё видение себя — это сплошное рассмотрение того, где и как я испортила всё. Как будто я совершала смертные грехи. Как будто резала младенцев. И теперь мне предстоит об этом вспомнить, показать это, признать. И в каждой проработке я прячусь в позицию жертвы. Я использую идею программы как паттерн: «Я выполняю программу, я ни при чём».
Моя цель во второй точке — спрятаться в позиции жертвы. И занять её настолько плотно, чтобы было невозможно добраться. Я как бы говорю: «Я всё сделала, что могла. Я старалась. Я молодец». Это тонкая имитация. Я просто хочу, чтобы мне сказали: «Ты хорошая девочка», но это ничего не меняет. Мой взгляд на себя — это не исследование, а обвинение. Облачение себя в самые жуткие формы, как будто я забыла о своих поступках, а теперь должна их вспомнить.
Я выстраиваю позицию жертвы как убежище. Доказываю, что ничего не могу, а значит, не за что отвечать. Я — говно по принуждению. Не по выбору. Не из злого умысла. Просто так получилось. И всё, что мне остаётся — это продолжать сидеть в этой точке. Высунуть язык и сказать: «Я спряталась. Не достанете». Потому что если я ничего не могу — я за это и не отвечаю.
Уровень 3
В третьей точке всё ощущается как расщепление — как будто я делюсь на две части, где одна, якобы осознающая, знающая, умеющая действовать правильно, удерживает внешний фасад контроля, а вторая — безнадёжная, бессильная, потерянная, ничем не управляющая, оказывается где-то в глубине, как лишённый влияния субъект, которого я стараюсь игнорировать, обезличить, превратить в помеху, а в пределе — просто уничтожить. И всё моё отождествление в этот момент происходит с первой частью — с так называемым сознательным умом, который ты в одной из статей точно назвал «совершенно беспомощным сознательным умом», потому что, несмотря на его видимую активность, он не соединён ни с чем глубинным, ни с мотивациями, ни с реальным проживанием, ни с подлинным присутствием, а потому и беспомощен, и фальшив одновременно.
Между этим внешне структурированным слоем ума и внутренними программами, реакциями, реальными мотивами, которые управляют моими действиями, пролегает разрыв, настолько глубокий, что они не пересекаются вовсе, существуют параллельно, не вступая в контакт. Когда я прихожу на сессию, я приношу не себя, не тот пласт, где живёт боль, растерянность или подлинное участие, а только ту первую оболочку, в которой уже всё переработано, осмыслено, промозгодрочено и приведено в форму, пригодную для предъявления — такую, которая не вызывает стыда, не активирует страх и позволяет продолжать делать вид, что я что-то проживаю, не проживая при этом ничего.
Даже если я и говорю о чём-то болезненном, то делаю это с позиции отстранённого рассказчика, который ползёт по поверхности, не затрагивая то, что болит на самом деле, и подаёт тебе уже сформированную версию — не первичное переживание, а его позднюю реплику, насыщенную умственными связками, рационализациями, заготовками, в которых давно уже растворилась живая ткань. При этом каждый раз, когда я начинаю хотя бы приближаться к внутреннему содержанию этой фигуры, к тому, что действительно во мне действует, в восприятии поднимается тьма — как будто опускается чёрный экран, отсекающий всё, что связано с реальными чувствами, поступками, внутренними побуждениями, и я оказываюсь в поле, где ничего не чувствую, ничего не осознаю, ничего не могу вынести наружу.
И чем сильнее работает эта умственная конструкция, чем более активно я обрабатываю, анализирую, моделирую, тем дальше уходит в тень другая часть, в которой живёт непосредственное восприятие, импульс, ощущение, связь с тем, что происходит. Внутри остаётся только фигура, имитирующая работу — та, что оценивает, выбирает, решает, что принести, а что скрыть, и именно она формирует то, что я называю собой в пространстве сессии, а та, что действительно страдает, та, в которой я настоящая, остаётся спрятанной — застывшей в стыде, в страхе, в нежелании быть увиденной.
По сути, моё отношение к проработке в этой точке — не позволить себе принести себя. Всё, что я действительно чувствую, всё, что больно, уязвимо, стыдно, неприятно — должно быть либо подавлено, либо трансформировано в нечто допустимое, а если это невозможно — спрятано настолько глубоко, чтобы не активировалось даже внутри меня самой. И даже когда я осознаю это, даже когда вижу, что снова отстраняюсь, снова рассказываю из головы, снова вру — ничего не меняется, потому что под этим лежит решение: прятать — это правильно. Прятать — это защита.
Стыд становится центральным механизмом, формирующим структуру третьей точки. Я не хочу, чтобы ты это увидел, но ещё больше — я не хочу, чтобы я сама это увидела. Внутри действуют фразы: «Как я могла быть такой глупой? Как я могла в это влезть? Как я могла не остановиться?» И вместе с этим — отчаянное отрицание: «Это не я. Я не такая. Я не могла», а особенно сильно срабатывает, когда дело касается женских тем, телесных, эмоциональных, инстинктивных. Всё, что связано с женским, должно быть скрыто, обесценено, отвергнуто по умолчанию. И тогда срабатывает тотальный механизм сокрытия: показать только то, что социально приемлемо, а всё остальное — в утиль.
Параллельно идёт постоянная попытка подавить в себе чувства. Подавить — не прожив, не осознав, а именно затоптать, выключить, устранить из поля восприятия. Сделать вид, что этого не было. И для этого используются любые средства: постоянное прокручивание мыслей, автоматическое отключение внимания от неприятных тем, физическое устранение обстоятельств, которые активируют эмоции, уход в занятость, в имитацию деятельности, в автоматическую презентацию себя как «работающего человека».
Уровень 4
В четвёртой точке активируется тотальное состояние отказа знать. Это не просто неведение — это сформированная позиция, внутри которой я будто бы отключаю любые процессы осознания, понимания, видения. Всё, что связано с прояснением, с внутренним включением, с попыткой направить внимание, — отклоняется сразу. Я буквально фиксируюсь в состоянии «я не знаю» не потому, что не вижу, а потому что отказываюсь видеть, создаю в себе некий режим отключённости, где любая попытка направить внимание воспринимается как вторжение. Эта точка — не пассивное незнание, а активная форма психической позиции: если я ничего не знаю, то с меня и спроса нет, и дальше я могу бесконечно вращаться внутри умственных игр, имитаций процессов, псевдопонимания.
При этом возникает особое ощущение внутренней пустоты, как будто что-то, что раньше колыхалось, требовало скрытия, сигналило, — теперь погасло, замерло, исчезло. И в этой тишине я регистрирую глухую, плотную стену незнания, где нет ни вопросов, ни направлений, ни внутреннего движения. Я перестаю даже делать попытки прояснять, перестаю проявлять инициативу, не формирую намерения, не ищу точек входа. Всё это заменяется формальной фразой: «Я не знаю». И всё, а дальше я уже подстраиваюсь под тебя, делаю вид, что слушаю, что соучаствую, но по сути я в себе всё отключила и, вместо внимания, запустила симулятор.
Это не столько отказ от видения, сколько жёсткий переброс ответственности. Я говорю: «Расскажи мне, как прояснять. Я не понимаю. Я не знаю, с чего начать. У меня нет ни одной темы». И в этом заявлении, на первый взгляд наивном, скрыта глубинная отстроенность. Я не просто не показываю своё состояние — я отрицаю саму возможность его наличия. Ты говоришь: «Вот твоё состояние», — а я, не встречаясь с ним, не проживая его, моментально реагирую: «Для меня его не существует. Я его не вижу. Я не знаю, о чём ты». В этом пространстве нет даже сопротивления в классическом смысле — это не борьба с тем, что ты хочешь показать, а обнуление самой структуры, через которую что-либо может быть воспринято.
Я сижу напротив тебя как выключенный человек. Ты пытаешься пробиться, включить, развернуть восприятие, а я, напротив, пассивно, но настойчиво гашу каждый твой импульс, не позволяя себе войти в контакт. Это становится чем-то вроде внутренней войны, в которой ты действуешь за ясность, за проявление, за то, чтобы я начала видеть, а я — за то, чтобы ни в коем случае не видеть. Моё «не знаю» — это не просто фраза, это форма сопротивления, прикрытая мнимой наивностью. Я будто бы играю в дуру, в беспомощную, в отсутствующую, а на самом деле удерживаю контроль, чтобы не позволить реальности даже приблизиться.
Причём я не просто скрываю уже проявившиеся состояния, как в предыдущей точке, а делаю всё, чтобы они даже не появились. Я предотвращаю сам факт их появления. Ничто из живого не должно вырваться наружу. Всё, что может быть прочитано как подлинное, как внутренне настоящее, мгновенно обесценивается, принижается, подавляется. Я даже если что-то почувствовала, сразу же фиксирую: это плохо, это надо замолчать, надо убрать. Всё живое — это угроза, потому что оно способно разрушить мой светлый образ, который я тщательно выстраиваю в голове.
И когда что-то действительно пробивается, когда проявляется что-то живое, я мгновенно обесцениваю это как ошибку. Я говорю: «Это плохое. Это не проработка. Это неудачный опыт. Это я говно», а всё задроченное, переваренное, давно отжившее и безопасное я, наоборот, называю хорошим. Вся логика этой точки искажена. Живое — это плохо. Мёртвое — это приемлемо. То, что появилось само — надо уничтожить. То, что построено усилием ума — надо сохранить.
И здесь я вспоминаю, как мы раньше с тобой говорили о моей тенденции уничтожать всё живое. Сейчас это звучит особенно отчётливо. Как только появляется что-то настоящее, я тут же придаю это стыду, оцениваю как слабость, как неправильность, как ошибку, и убираю из поля. Хотя по сути именно это — то, ради чего стоило бы остановиться, увидеть, признать, но вместо того, чтобы порадоваться, что у меня возникла точка контакта, я говорю: «Это плохая новость. Лучше бы я не чувствовала». Потому что видеть боль — больно. И потому я выбираю не видеть вовсе.
Точка 4 — это место, где я окончательно перестаю позволять чему-либо проявляться. Всё, что может быть разоблачено — скрывается. Всё, что может быть увидено — прячется заранее. И параллельно я продолжаю поддерживать иллюзию: «Смотри, я же работаю. Вот, я же тебе что-то говорю. Я же мозгодрочу». Я строю презентацию, как будто то, что я приношу — это настоящее. И, более того, я пытаюсь навязать тебе мысль, что теперь, когда у меня якобы включилось знание, ты должен принимать мои материалы за правду, но по факту это двойная защита: я обманываю тебя, чтобы не увидеть себя.
Всё, что я делаю — это попытка избавиться от собственного восприятия, потому что видеть правду о себе — мучительно. Я думаю, что если бы я не увидела, если бы не начала чувствовать, то и боль бы не пришла. И в этом логика: меньше знать — меньше страдать. Не видеть — значит, жить спокойно, но тогда я ухожу от себя полностью. И именно в этом заключается центральная идея четвёртой точки: активное сопротивление любому прикосновению к реальности, сопротивление даже не самому видению, а возможности видения. Я не просто не даю тебе пробиться — я делаю всё, чтобы даже зачатка движения в этом направлении не произошло.
И в этом состоянии любое отвлечение становится способом сбежать. Я переношу внимание в тему, где можно накрутить эмоции, как с той историей про еду, и, создав там всплеск, сливаю туда всю чувствительность, обесценивая всё остальное. Всё, что остаётся за пределами этой искусственно созданной драмы — перестаёт существовать. Я раздуваю периферийные эпизоды до размеров жизни, чтобы не оставалось места для настоящего. Всё, что не вызывает бурю, становится «неважным», «не тем», «не моим». Я убегаю от реальности в накрученное, потому что только так могу удержаться от боли.
Уровень 5
В этой точке у меня всплывает одна особенно болезненная вещь — структура тотальной фиксации внимания на болевом фрагменте, который я воспринимаю как «проблему» или «проблемность». Вся суть заключается не в самой проблеме и не в реальном источнике боли, а в драматизации её последствий, в том, как я выстраиваю вокруг одного симптома целое внутреннее пространство, насыщенное интерпретациями, выводами, ассоциациями, в котором теряется и исчезает всё остальное. Я уже не помню, с чего началось, но сегодня, когда врач предложил подобрать триггеры и понаблюдать за тем, как включается реакция, я вдруг осознала, насколько нынешние эпизоды и мой первый приступ имеют абсолютно разные корни. Однако, несмотря на это, я продолжаю залипать вниманием именно в том, что находится здесь и сейчас, в текущем фрагменте симптома, и не могу — точнее, не позволяю себе — выйти за его пределы.
Даже если я осознаю наличие симптома, я всё равно остаюсь в состоянии внутреннего ступора, из которого не могу вырваться. Он воспринимается как автономная сущность, как то, что уже произошло, и что нельзя изменить или переосмыслить. Сам симптом становится центром внимания, при этом его восприятие не связано с целостным процессом, с предысторией, с живой причинностью. Напротив, я воспринимаю его исключительно через призму своих умственных конструкций — всех тех значений, которые я на него наложила, всех глючных ассоциаций и внутренних нарративов. Это формирует замкнутый контур, в котором я вращаюсь как в капсуле, не способная ни к расширению восприятия, ни к изменению точки фокуса.
Симптом превращается в клубок, вокруг которого закручено всё — не только внимание, но и сама моя способность быть в жизни. Всё за пределами этой боли — обесценивается и исчезает. Я словно проваливаюсь в эту внутреннюю оболочку, где, кроме болевой точки и разросшихся вокруг неё ментальных интерпретаций, уже ничего нет. И именно в этом состоянии я начинаю создавать дополнительную важность, сосредотачивая весь ресурс восприятия на следствии, полностью игнорируя всё, что его сформировало. Вместо того чтобы увидеть весь процесс — как я туда пришла, каким была путь, каким было пространство — я концентрируюсь на финальном хвостике, на последнем резонансе, и упорно отказываюсь смотреть за его пределы.
Парадокс в том, что я даже не воспринимаю саму себя как участника, как ту, которая шла, выбирала, двигалась. Я рассматриваю не путь, а только место, где упала. Я говорю себе: «У меня сломана нога», — и дальше всё внимание уходит в боль, в жалость, в обсуждение симптома, в умственные попытки его объяснить. Я не анализирую, где именно оступилась, почему не остановилась, почему не заметила. Я только фиксирую: нога сломана. И чем больше я концентрируюсь на боли, тем дальше ухожу от возможности увидеть собственную причастность.
И в этом состоянии у меня происходит не просто вытеснение, а почти полное выпадение восприятия. Внимание существует только в умственном пространстве, в области конструирования образов, логических схем и объяснений. Я не живу, я не действую, я не выбираю — я объясняю. И весь процесс объяснения становится единственным содержанием. Он не приводит к изменению, не ведёт к выходу, он существует сам по себе, как замкнутый цикл. Я снова и снова «объясняю», почему мне больно, но от этого боль не уходит. И при этом сам симптом уже не воспринимается как телесный, он становится эмоционально-нагруженным объектом в сознании — тем, вокруг чего выстроена вся внутренняя жизнь.
Этот же механизм включается в других ситуациях, как, например, в отношениях. Я не рассматриваю структуру самой связи, как и почему она сложилась, что я в неё привнесла, как происходил разрыв — я концентрируюсь исключительно на боли. И всё внимание направляется на то, как сделать так, чтобы не было больно, как сгладить последствия, как выровнять внешнее. Всё, что за пределами этого — не существует. Остальное становится неважным, исчезает из поля восприятия. У меня не просто нет контакта с жизнью — у меня отсутствует само ощущение её наличия.
Это и есть реальный отказ от жизни. Не теоретический, не образный, а фактический — отказ воспринимать что-либо за пределами текущей боли. Я не просто избегаю проживания, я полностью исключаю из восприятия всё жизненное пространство, в котором формировалась эта боль. Как будто меня не существовало до этого момента. Как будто не было процессов, выборов, обстоятельств. Есть только точка боли и бесконечный ментальный вихрь вокруг неё.
Вся остальная жизнь становится набором автоматических действий: я встаю, умываюсь, иду в магазин — но в этом нет ни внимания, ни участия. Вся энергия, всё внутреннее «я» — залипло в точке боли, а точнее, в точке, которую я назначила единственно существующей. Именно здесь я начинаю требовать от других, чтобы они участвовали в этом же. Я прихожу на встречу, не чтобы работать, а чтобы вместе обсудить боль, обсудить её причины, возможно, чтобы кто-то меня пожалел, чтобы подтвердил мою несчастность.
Это не просто сбегание от жизни, это уже активное втягивание других в процесс умственного обсасывания боли. Я словно говорю: «Пожалуйста, зайдите в мою голову, будьте здесь со мной, почувствуйте, как мне тяжело». Я не прошу помощи как шаг к выходу, я прошу соучастия в своей фиксации. Мне не важно быть спасённой — важно, чтобы кто-то подтвердил: да, ты действительно жертва, да, тебе действительно плохо.
И даже если кто-то высказывает сомнение, говорит, что это не так страшно, что выход возможен, что боль — не вся ты, — я всё равно отказываюсь. Потому что альтернатива — пуста. За пределами боли — ничего. Если нет боли, нет и жизни. И я начинаю функционировать как человек, чья единственная форма существования — страдание. Я превращаюсь в ту, кто просит: «Пожалей, посиди рядом, побудь в этом со мной», — не потому, что хочет выйти, а потому что без этого ощущения её просто нет.
Центральная идея пятой точки — это уже не только отказ от действия, но отказ от самого жизненного пространства, в котором можно было бы действовать. Всё, что остаётся — это точка фиксации, точка боли, точка, в которую втягивается не только моё внимание, но и внимание других. Это позиция, в которой я уже не пытаюсь убежать, не пытаюсь спрятать, а наоборот, вывожу эту боль как главное, как ядро, как основу своего существования. И сама проработка в этом контексте превращается в способ подтвердить, что ничего изменить нельзя, что всё обречено, что я — жертва, и больше ничего.
Уровень 6
Моя любимая точка. Как-то некомфортно. Чувствую себя странно, возникает острое, почти невыносимое желание немедленно сбежать из процесса, бросить всё, пересесть, отвлечься, отказаться от любого усилия. Хочется просто лечь, не глядя ни на кого, отвернуться, как будто сказав: "Несите меня, я не пойду". Внутри звучит агрессия, злость: "Хочется в лошадь тебя добавить, а не понесёте — будете..." — и тут возникает эффект пассивности, но это не настоящая пассивность. Это демонстративное лежание, поза, в которой будто бы вынуждаешь кого-то сделать за тебя, вызвать реакцию, спровоцировать.
Эта точка слишком понятна, знакома до деталей. Остальные точки я чувствую слабее: где-то нерв зажат, где-то однобокое напряжение, а здесь — тревога. Не физическая, а скорее глубинная, чуть выше солнечного сплетения. Очень неприятное ощущение. Просто лежать не выходит, потому что тело не может расслабиться, а сознание не способно отключиться. Внутри словно звучит намерение: "Идеально лечь и отключиться, пусть несут" — но не выходит. Я всё равно реагирую на любое неудобство, любое касание, каждую мелочь. Реактивность повышена до предела. Уровень восприятия упал, как будто стало всё неважным, и в то же время — всё цепляет.
Мир ощущается как пространство из тысяч триггеров, связанных с прошлыми нейронными сетями, разбросанными по всей истории. Я реагирую на каждый из них. Место внутри, воспринимаемое как моё, полностью занято мелкими реакциями. Пытаюсь отключиться, лечь, передать управление, но не получается. Эти внутренние срывы, "клапаны", продолжают срабатывать, и усталость накапливается. Возникает ощущение тотальной замотанности, истощения. В голове звучит мольба: "Когда же это всё закончится?" — и сразу вслед за этим внутренний крик: "Помогите! Кто-нибудь, избавьте меня от всей этой колбасни!"
Здесь есть важный момент: все эти реакции — результат падения уровня сознания и восприятия. Та ерунда, на которую раньше я бы даже не взглянула, теперь превращается в значимое, вызывающее тревогу и страх. Например, глядя на то, как я реагировала на поведение  — на то, как он смотрел, как говорил, что делал — сейчас я понимаю, что в другом состоянии я бы вообще не обратила на это внимания, а тогда всё это становилось центром внимания, вызывало дикую тревогу, острое желание быть спасённой.
Спаси меня не от реактивности, а от каждого отдельного таракана. Один, другой, третий — их множество. Почему у меня они все есть? Что это за структура? Давайте разберёмся с каждым — вот такой возникает импульс. Это и есть дробление восприятия. Причём не просто рассеянность внимания, а утрата самой способности воспринимать объём. Как будто у ребёнка: есть только игрушка, конкретная. Ни абстракции, ни целостности. Восприятие полностью погружено в конкретику, в микрообъекты. Здесь абстрагироваться невозможно, сознание разложено на множество тревожных точек, и каждая из них требует реакции.
Это больной человек. У него есть определённые искажённые, часто болезненные реакции, которые воспринимаются мною уже спокойно, без напряжения, как нечто ожидаемое, но в том состоянии, в котором я находилась тогда, восприятие обострялось до такой степени, что любая мелочь становилась поводом для гиперреакции: не так сказал, не туда посмотрел, что-то не так взял — и всё это автоматически вызывало острое раздражение. Я только сейчас, задним числом, осознаю, что в последнем этапе наших отношений уже не было этой гиперчувствительности. Я спокойно относилась к его ошибкам, даже если они казались навязчивыми, потому что в действительности они уже не задевали, но состояние, в котором я была раньше, мне до боли знакомо: я реагировала на каждый звук, на каждую деталь, размазывая своё внимание по тараканам и превращая каждый из них в проблему, зацикливаясь и создавая реакцию.
Это была форма изничтожения себя, в которой внутреннее напряжение накапливалось до такой степени, что становилось буквально непереносимым. Именно из этого напряжения, из этой изматывающей разбалансировки, я и приходила на сессию с мольбой: «Спасите, помогите, сделайте хоть что-нибудь, чтобы отключиться от всего этого бреда». Хотя внешне я формулировала это иначе: «У меня миллион тараканов — раздави хотя бы пять». Я приходила в состоянии полной истощённости, бессилия, у меня не было сил больше с этим бороться, и даже сама борьба уже шла автоматически, безосновательно, как функция.
Смысл был не в проработке, а в том, чтобы подтвердить, что сил действительно нет. Я просила помощи — но не чтобы помочь преодолеть, а чтобы помочь бороться, чтобы сохранить иллюзию контроля, уничтожения, раздавливания. И если удавалось что-то условно «раздавить», выключить, отключить — появлялось ощущение эйфории, как будто выиграла: «Вот, наконец, я могу здесь немного пожить», но тут же возникает следующий поворот: стремление вновь оказаться в пространстве, полном этих тараканов, чтобы опять в них утонуть, снова начать страдать. Это и есть движение к самоуничтожению, причём с открытым, сознательным запросом: «Помоги мне реализовать моё уничтожение».
В этом состоянии невозможно привлечь кого-то извне — ни людей, ни знания — чтобы они действительно помогли. И всё же я продолжаю этот запрос: «Дайте мне знание, как уничтожить мои проблемы, как устранить мои тараканы». Это уже не о проработке. Это инфантильное обращение к знаниям как к ментальному дихлофосу. Дайте мне формулу — я буду медитировать, бегать кругами, выполнять ритуалы, лишь бы кто-то сделал это вместо меня, но в действительности весь этот процесс становится похож на ситуацию человека без кожи: малейший ветерок вызывает крик, и не потому, что рана глубока, а потому что сам механизм чувствительности стал обнажённым до предела.
Здесь уже не идёт речь о выключении реакций — всё наоборот. Это напряжение накапливается до такой степени, что становится невозможным продолжать удерживаться на уровне, и я просто падаю ниже. Всё внутри как будто надувается и разряжается — только не здесь, не сейчас, а где-то в другом пространстве. Основное намерение в этой точке — не справиться, а именно усилить напряжение, нагнетать ощущение невозможности, чтобы принести это на сессию не как материал для работы, а как демонстрацию: «Смотри, сколько тараканов, и всё это невозможно передавить». И хотя я делаю заявку, приношу «материал», на самом деле это абсолютно пустой жест. Сама точка — это не начало процесса, а способ зафиксировать невозможность, жертвенность и абсолютную пустоту любых перемен.
По сути, я использую тебя не для помощи, а чтобы ты, пусть неосознанно, подтвердил мою беспомощность. Я прихожу в бессознательном состоянии и не выхожу из него, а потому ты — просто участник сцены, в которой я получаю подтверждение: ничего невозможно изменить, я ухожу в следующую глубину. Причём напряжение сбрасывается агрессивно — через гнев на мир, через поиск виноватого. Если я не могу справиться с собой, я пойду разрушать окружающее. В этой точке рождается намерение: выйти в агрессию, перенаправить накопленное напряжение во внешнюю войну. Я не управляю собой, значит, я пойду управлять другими, ломать, атаковать. И это не просто импульс, это уже оформленное намерение: выйти из сознания, из самоосознания как такового, отключить себя как мыслящее, чувствующее, действующее существо.
В этой точке решений уже нет — есть только отказ. Я разрешаю себе разрушать, полностью теряя контроль. Я перехожу в режим «сумасшедшего», которому всё позволено. Я помню этот переход. Очень ясно. Моя позиция в проработке становится такой: «Помоги мне убедиться, что я ничего не могу». И тогда я с чистой совестью включаю безумие и начинаю уничтожать всё вокруг. Не потому что я не понимаю, а потому что я больше не хочу понимать. Эта точка — отказ от понимания, отказ от себя.
УРОВЕНЬ 7
В этом состоянии — ни одной мысли. Пустота становится абсолютной, и при этом возникает острое ощущение, что кто-то или что-то мешает. Причём это не просто фоновое раздражение, а направленное, персонализированное восприятие: как будто именно ты, конкретная единица моей жизни, становишься помехой. Это не про сейчас, не про конкретный момент — это про внутреннее восприятие тебя как помехи, как препятствия, встроенного в мою биографию. Возникает желание растолкать всех, устранить всё, полностью освободиться от любого внешнего влияния. Кажется, будто любые внешние обстоятельства виноваты в моём внутреннем дискомфорте, в боли, которая никуда не уходит. Неважно, о каких обстоятельствах идёт речь — все они становятся помехой, все они будто бы должны быть уничтожены.
Здесь уже не идёт речь о трудностях или сложности. Это не про преодоление. Это про тотальное отвержение всего, что связано с совместным существованием с миром: пространства работы, пространства отношений, пространства взаимодействия. Отказаться от них невозможно, потому что отказ — это осознанный выбор, а осознанности в этой точке нет. Уничтожение — вот основной механизм. Это бессознательное, импульсивное действие: довести партнёра до отказа, задеть, обесценить, вызвать в нём отвращение, вынудить уйти, исчезнуть. Всё направлено на то, чтобы остаться одной — без раздражителей, без источников боли, без внешнего мира.
Это не выбор, а автоматическая разрядка напряжения. Такое поведение похоже на удары кувалдой по всем направлениям сразу: бить без разбора, говорить без оглядки, задевать, провоцировать, разрушать. При этом полностью отключается даже базовое понимание происходящего. Не то чтобы теряется чувство этики — нет понимания вообще, что именно я делаю. Я не могу даже умом обосновать сказанное или сделанное. Всё совершается потому, что иначе нельзя. Разрушать — потому что не можешь не разрушать. Потому что пространство как таковое становится враждебным. В нём живёт источник проблемы, источник боли — те самые "тараканы", которые продолжают существовать.
И вся жизнь становится наполненной болью, в которой виноваты другие — мать, партнёр, друзья, клиенты, не важно кто. Все виноваты в том, что я чувствую дискомфорт. Не просто отказ, а целенаправленное уничтожение, агрессия, провокация, направленные на то, чтобы остаться одной, чтобы никто не касался, не присутствовал, не напоминал. И одновременно с этим — страх. Потому что после разрушения возникает сожаление. Не потому что жалко потерянное, а потому что исчезает пространство, куда можно было бы сбрасывать напряжение.
Это про формирование структуры, в которой я получаю разрешение разряжаться. Я прихожу в неё, чтобы снова и снова сбрасывать накопленную боль. Мы до проработки как таковой даже не доходим — это точка чистой деструкции, но иногда я в этом всём ещё и предъявляю претензии: к тебе, к другим, к миру — пытаясь доказать, что ты виноват, что мир плохой. И при этом я не устраиваю истерик, потому что нахожусь в рамках условной цивилизованности, но импульс разрушения при этом никуда не исчезает.
Механизм становится очевиден: я провоцирую тебя на отказ, чтобы ты сам вышел из взаимодействия. Это осознанная цель — вынудить другого отказаться от меня, и именно это воспринимается как облегчение, но одновременно — как катастрофа. Потому что, если ты уйдёшь, то мне некуда будет сбрасывать напряжение. Возникает страх потери. Я провоцирую, но и удерживаю. Я играю в эту двойную игру: одной рукой провоцирую, другой — цепляюсь. И если человек уходит — боль, если остаётся — новая возможность манипуляции. Всё пространство становится ареной, где я формирую себе жертву, куда можно бесконечно сливать напряжение, но если человек оказывается сильнее, выходит, отказывается — я страдаю, а потом прошу вернуться, и цикл повторяется.
Я заставляю других быть удобными, подстраиваться. Не потому что хочу связи, а потому что хочу комфорта. Я хочу, чтобы никто не причинял неудобства, чтобы всё происходило по моим правилам, чтобы никто не провоцировал, не вызывал боли. Если бы это получилось — это было бы блаженство. Мир, в котором никто ничего не требует, не двигается, не действует против моей воли. Всё идёт по моим сценариям, всё под контролем, в полной отключке, в комфортной тишине. Любая попытка проявления другого — моментально подавляется. Моё намерение — подчини мир себе, адаптируй, заставь его быть удобным.
Это намерение работает и в проработках, просто мы до него ещё не дошли, но оно есть, я это вижу. Это не просто установка — это хитрый способ добиться своего. С кем-то надо хитрить, с кем-то давить и я это делаю. Причём понимаю, что это кошмар, что со мной делают то же самое. Клиенты так же выкручивают меня и я спрашиваю их: "Что ты сейчас делаешь?" — и получаю честный ответ: "Я пытаюсь вас обмануть". И я, в свою очередь, делаю то же и мне самой становится стыдно. Не проваливаясь в вину, но чувствуя: да, я делала это с другими. Я знаю, что это неприемлемо. Я прячу это от себя, ищу оправдания, но агрессия есть и я её осознаю.
УРОВЕНЬ 8
В этой точке возникает тяжёлое, давящее ощущение в груди — настолько сильное, что появляется желание остановить всё: перестать дышать, перестать существовать. Вдох даётся с усилием, как будто и он уже требует воли. Всё внутри стремится к остановке. Страх и отчаяние пронизывают каждую мысль, каждое движение. Возникает состояние, которое трудно описать иначе как крайнее обострение боли, сожаления, обрушенности. Всё ощущается как провал: цель была, путь вроде бы был, но ничего не вышло, и теперь — разрушенность, беспомощность и желание исчезнуть.
Это звучит как мольба: «Вылечите меня, пожалуйста. Почему в моей жизни так много безысходности?» Жалоба, признание поражения, принятие своей несостоятельности. В этом пространстве нет борьбы, нет даже сопротивления — только тотальное принятие боли и невозможности изменить что-либо. Боль остаётся, и именно она становится определяющей. Как будто: «Если бы боли не было, я могла бы быть хорошей, но боль есть. И ничего с этим не сделать». Попытка поставить точку терпит неудачу: боль остаётся, и потому точка невозможна. Нужно найти другую стратегию — что-то, что позволит разрушить боль. Прежний цикл не сработал, значит, начинается новый, поиск следующего выхода, следующего способа.
Появляется намерение искать выходы, даже если они иллюзорны. Прорабатывание здоровья, обращение к врачам, попытки сделать что-то с телом — первый уровень, но когда и он не даёт результата, когда намерение изначально не подлинное, тогда включается второй уровень — уход в неадекватность. Это попытка сбежать в пространство, где не требуется ничего реального: эзотерика, астрология, отчитки, любая форма иллюзии. Пространства, где можно передать ответственность, избавиться от боли чужими руками. При этом сам процесс становится всё более отчуждённым, всё менее связанным с реальностью.
И возникает внутреннее ощущение: хочется уйти с человеческого уровня, отказаться от рационального, от адекватного взаимодействия с реальностью. Остаться в режиме бреда, в мире, где нет обязательств, нет логики, нет боли от несоответствия. Это отказ не просто от активности, а от самой возможности осознанного действия. Мир, в котором лежишь лицом вниз и просто глючишь. Никакой работы, никакой даже имитации. Только постоянная подача векторной энергии на саморазрушение.
Появляется соблазн уйти в пространство, где результат невозможен в принципе, где всё — глюк. Пространство, в котором вся система построена на отрицании любой эффективности. Это уже не просто отказ от результата — это стремление исключить саму возможность результата. Такой побег — это не просто разочарование, это сознательный выбор в пользу разрушения. Концентрация боли, отчаяния, ощущение поражения — всё это сливается в поиск выхода вниз. Именно это сделал мой друг Сергей: ушёл в эзотерику, погрузился в бред, потерял ориентиры, но при этом нашёл клиентов и обустроил себе жизнь в этом режиме. Он теперь живёт в мире, где результат — иллюзия, и получает от этого выгоду.
Это страшно, потому что такое бегство не временное - оно становится образом жизни. И я вижу, как близко сама подхожу к этой черте. Как появляется облегчение от самой идеи ухода в этот режим, где ничего не требует усилия, где вся деятельность сводится к тому, чтобы просто глючить. Даже если это не даёт результата, это хотя бы не требует ответственности. Это и есть пространство отказа даже от имитации деятельности. Отказ от себя, от своей человеческой составляющей, от желания что-либо менять. Это пространство, где я могу исчезнуть в бессилии, в безумии, в неадекватности — и при этом чувствовать облегчение.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ТОЧКА
Это состояние — ощущение тесноты, неудобства, как если бы всё, на чём я нахожусь, было неправильным: одежда не по размеру, поверхность подо мной — чуждая, каждая поза приносит новый дискомфорт. Возникает ощущение, будто в этом пространстве вообще нет ни одного участка, где можно было бы устроиться хоть на миг. Невозможно найти положение, в котором станет легче. Даже передышка недоступна — всё забито, всё проникнуто плотной, вязкой болью. Это не острая боль, это постоянный, изнуряющий дискомфорт, без малейшей возможности расслабиться. Как будто вся ткань существования пронизана напряжением. Нет места, где было бы просто хорошо.
Состояние тела, усталость, психические перегрузки — всё сливается в единую ноющую структуру, из которой не выйти. Пространство стало узким, сжимающим, лишённым воздуха. Всё забито, и именно эта забитость делает невозможным любое движение, любой жест свободы. Возникает стремление сделать хоть что-то, чтобы на мгновение стало легче: выключить боль, успокоиться, хотя бы немного выдохнуть, но и это недоступно. Это и стало той отправной точкой, из которой я пришла в проработку.
Состояние не ушло, оно осталось. Это ощущение, что как бы я ни повернулась, не села, не легла — комфорт невозможен. Ни в теле, ни в душе не удаётся найти точки, от которой можно было бы оттолкнуться. Всё мешает. Всё болит. Я словно лишена базовой возможности почувствовать себя живой. И если смотреть на причины, то это не просто психический конфликт, а состояние, коренящееся в теле. Оно сопровождает меня уже много лет.
Я не могу точно определить, где началась эта боль. Возможно, всё началось с онкологии, возможно, с послеродовой слабости, а может быть, и раньше — в момент, когда я за год до родов просто перестала дышать. Состояние телесного дискомфорта длилось десятилетиями. И тело — это единственное, от чего невозможно убежать. Я всё время искала ответы в голове, анализировала, пыталась найти причину в психике, но реальность была в другом — в теле. Это стало фоном всей моей жизни. Я не могу вспомнить дня, когда бы чувствовала себя по-настоящему легко.
Такие дни бывали, но настолько редко, что, чтобы их вспомнить, нужно приложить усилие. Вся остальная жизнь — это постоянное недомогание, с девяносто седьмого года, с того момента, когда, по ощущениям, я перестала быть жизнерадостным, активным, дееспособным человеком. Это был слом. После него я вошла в бесконечное, тотальное пространство дискомфорта. Постоянного. Безысходного. Состояние, которое невозможно вылечить, из которого невозможно выйти. Это не просто кластеры боли — это один сплошной, непрерывный, вытянутый в десятилетия, тонкий, почти невыносимый звук.
При этом важно понимать: я сама этот дискомфорт поддерживаю и усиливаю. Я бегу от него разными путями, создаю конструкции, которые не решают проблему, а лишь отвлекают. Психологические практики, размышления, любовные связи, алкоголь — всё это способы сбежать, но не изменить. Даже спорт, которым я пыталась компенсировать внутреннее неблагополучие, стал скорее формой надувания, чем действительным выходом.
Я не хотела видеть источник боли. Не хотела признать, что это не просто обстоятельства, не просто усталость или травмы, а результат выполнения внутренней программы, в которую я встроена. И тело, и психика подчиняются ей. По сути, именно это состояние и привело меня в проработку. Всё остальное уже не работало. Стало ясно: я живу в имитации внимания к себе, в иллюзии заботы, а на деле просто продолжаю бесконечный цикл побега от собственного тела, от самого корня дискомфорта.
Но если смотреть шире, становится очевидным, что всё это — полная безответственность по отношению к себе. Это невнимательность, поддерживаемая годами. Всё это время я жила с позицией: "как-нибудь само пройдёт", "сейчас поглючим — и пройдёт". Это установка, которая сформировалась глубоко: отключиться, переждать — и, возможно, оно как-то растворится. Именно в этом и заключается суть безысходности. В этом и есть самый настоящий ужас: я живу в паттерне вынужденной беспомощности, где никто и ничто не может помочь, даже я сама себе.
Это и есть точка сдачи. Точка, в которой я просто опустила руки и позволила этому всему стать фоном. Я сдалась — не в каком-то конкретном эпизоде, а на уровне общей установки: ничего уже не проработать, всё бесполезно. И это не только о сессиях с тобой — это о моей внутренней позиции вообще. Я воспринимаю любую попытку что-то изменить как бессмысленную. И, по правде говоря, признание этой беспомощности — это больно. Потому что признание ведёт к финальной точке: ты больна, была больна, будешь больна, и ничего изменить уже нельзя. Отсюда и желание выстрелить себе в висок. Поэтому я продолжаю имитировать: глючить, разыгрывать, что-то делать — лишь бы не терять надежду.
Состояние "не терять надежду" — это ядро. Не терять надежду когда-нибудь выздороветь, перестать чувствовать боль, вернуть себе здоровье, но если смотреть ещё глубже, то девятая точка — это отказ видеть целостно. Отказ воспринимать жизнь как процесс, себя как процесс, происходящее как единое. Постоянное фрагментированное восприятие: я вижу кусок, я реагирую на часть, а целое ускользает. Это и есть основа беспомощности.
Всё представляется как результат прошлого, и поэтому — не подлежит изменению, но я только сейчас начинаю понимать, что на моё здоровье влияло всё: отношения, жильё, внутренние решения, борьба, напряжение, мой отказ менять. Где-то я приняла решение — не менять. Я сдалась. Решила: не нужно ничего менять, это бессмысленно. Не нужно смотреть на настоящее, не нужно искать выход. Лучше поглючить. Лучше поимитировать. Лучше снова спрятаться.
И как бы парадоксально это ни звучало, именно благодаря проработкам я всё же начала что-то менять. Я ушла от мужа. Я выбралась из старого жилья. Я начала строить более здоровые условия, но и в них тут же нашлось новое болото. Потому что структура осталась той же: принять всё, что пришло, не возражать, не завершать процессы, не доводить до конца. Это и есть суть отказа. Это и есть отказ видеть, воспринимать, анализировать свою жизнь как нечто единое.
Даже когда я вспоминаю детство, восприятие ускользает. Я фиксируюсь на каком-то фрагменте, событии, деталях, но не на себе. Не на своём внутреннем положении. Не на всём объёме. Это и есть настоящий отказ. Отказ видеть всё сразу, целиком. Отказ видеть, как мои бытовые условия, отношения, выборы и внутренние решения формируют не только жизнь, но и моё здоровье. Нет стремления сделать жизнь лучше, нет подлинного намерения — есть данность, в которой я просто глючу. И, естественно, ничего не меняется. Беспомощность сохраняется, потому что я продолжаю её поддерживать сама.
А дальше встаёт ещё один пласт: даже когда мне уже становилось доступно комплексное видение, я всё равно выбирала дробление. Как во взаимоотношениях с врачами, где я озвучивала не всю проблему, а лишь её части — не называя боли, не указывая связи между симптомами. Я приносила один-единственный фрагмент и говорила: "вот, посмотрите" — не позволяя увидеть картину целиком. И это не только о взаимодействии с медиками. Это и о взаимодействии с собой. Я не давала себе целостной картины. Я выключала её в собственной голове, чтобы не видеть.
Моё внимание — оно избирательно, и эта избирательность стала защитой, прикрытием от ответственности. Я не стремилась исцелиться или по-настоящему проработать своё состояние. Моё намерение сводилось к одному: расчистить небольшую полянку в болоте, где можно было бы немного отдохнуть. Не исцеление, не изменение жизни, не глубокая трансформация — просто облегчение в пределах гнили. Полянка, на которой можно отключиться, забыться, выдохнуть. И это определяло весь мой подход: минимизировать боль, но не устранять её источник.
Даже когда я видела результат — и прицельный, и комплексный — я всё равно возвращалась к прежнему мышлению. Как только появлялся новый болевой сигнал, всё комплексное летело к чёрту. Всё снова сводилось к сиюминутному "снимите симптом", а врач, видя всю картину, говорила мне: "У тебя множество взаимосвязанных проблем, и решение должно быть системным", но я не хотела системы. Я хотела мгновенного отключения. Это и есть суть моей установки: не устранять глубинные причины, а затыкать проявления. И именно это я делаю во всём — в отношениях, в работе, в жизни.
Моё мышление устроено как постоянный поиск полянки в болоте. Полянки, на которой можно бы было откинуться, выдо